Щит Беллоны

Екатерина Фёдоровна немного помолчала, а затем неожиданно сказала: - Ты пей чай-то, милок, пей, а то потом, боюсь, аппетит пропадёт. Макс сгрыз несколько вкусных маленьких, явно домашних, а не покупных, печеньиц, допил начавший остывать чай и заявил: - Продолжайте, Екатерина Фёдоровна. Я весь внимание. Старуха усмехнулась, кивнула и продолжила рассказывать… … Когда у Агафьи родились Изольда и Ромео, старший сын Гавриила Калмыкова, Саша, был уже подростком – вполне самостоятельным, не требующим к себе излишнего внимания, умным и целеустремлённым. Он не доставлял отцу хлопот – отлично учился, с дурными компаниями не знался, рано выбрал будущую профессию и уже в школе начал готовиться к поступлению в медицинский институт. Гавриил Калмыков и подзабыл уже, что такое грудные малыши, да и в младенчестве Саша был весьма спокойным ребёнком, даже плакал редко, предпочитая гулить, если всё было в порядке, или сердито кряхтеть, если что-то было не так. Сашина мама после его рождения начала сильно болеть, и вместе с Калмыковыми жила её вдовая тётушка, которая и взяла на себя все заботы о Саше. Но к моменту рождения Изольды и Ромки она сильно постарела, сдала и уходом за младенцами заниматься была решительно неспособна. А Изольда и Ромка уродились весьма беспокойными и шумными, и молоденькая мама с ними совершенно измучилась. Казалось, у двойняшек был совершенно неиссякаемый запас громких воплей, причём стоило Изольде задремать, как Ромео, который частенько задумчиво молчал, пока сестра надрывалась от крика, тут же начинал орать с новыми силами. Агафья возила детей по врачам, но те только руками разводили – двойняшки были абсолютно здоровы, обладали отменным аппетитом и росли не по дням, а по часам. Но вопить не переставали, успокаиваясь только на руках у старшего брата. Но Саша не мог быть малышам постоянной нянькой - у него была учёба, занятия в медицинском кружке, подготовительные курсы, и Калмыков-старший, понимая, что жена не справляется с детьми и домашним хозяйством, не стал скандалить, а просто задумался над тем, чтобы нанять помощницу по хозяйству. И нанял сильно тогда нуждавшуюся в деньгах Екатерину Фёдоровну, так что все произошедшие потом события она видела фактически своими глазами. А потом в ворота дома Калмыковых постучала незаметная старушка. Она отодвинула остолбеневшую от ужаса Агафью, прошла в дом и прошипела: - Скрыться от меня надумала, сатанинское отродье! На возмутившегося Сашу она замахнулась суковатой палкой, и подросток, перехватив её, осторожно развернул непонятную гостью лицом в сторону калитки и посоветовал отправляться туда, откуда она пришла. Старуха только усмехнулась и заявила: - А ты знаешь, какую змею твой отец на груди пригрел? Саша удивился, но вести светские беседы с сумасшедшей старухой не входило в его планы, и он просто повторил свой совет по поводу возвращения бабушки в родные пенаты. Возможно, она бы и приняла этот совет к сведению, но последние слова бабки услышал вернувшийся Калмыков-старший. Он не стал прогонять старуху, более того, провёл в свой кабинет и о чём-то долго говорил с нею. Екатерине Фёдоровне не сразу стало известно содержание беседы, она пыталась успокоить Агафью, с которой после ухода гостьи в кабинет мужа началась натуральная истерика, а Саша пытался успокоить разоравшихся двойняшек. Ему удалось это довольно быстро, в спальне младенцев настала блаженная тишина, да и Агафья, напившись успокоительного, уснула. А разговор всё продолжался. Затем час спустя старуха ушла, а отношение Калмыкова-старшего к жене и двойняшкам неуловимо изменилось. Нет, с виду всё оставалось вполне благопристойно, но по приказу хозяина в небольшой каморке на втором этаже, рядом с детской, была оборудована для неё спальня, а сам Калмыков-старший старался общаться с женой как можно меньше, а уж двойняшки его стали только раздражать. Саша, надо сказать, не изменил своего отношения к мачехе – оно было хоть и не слишком тёплым, но уважительным, более того, он несколько раз пытался поговорить с отцом, но нарывался только на: - Не лезь не в свое дело! Время шло, двойняшки подрастали, Саша окончил школу с золотой медалью, поступил в институт и уехал учиться. Для бедной Агафьи настали совсем беспросветные дни, тем более, что когда Изольда и Ромео подросли, Гавриил Калмыков рассчитал Екатерину Фёдоровну, заявив, что теперь жена справится и сама. И та почти безвылазно засела дома, готовя, стирая, занимаясь уборкой и присматривая за Изольдой и Ромео. А вот с ними отец стал обходиться весьма жёстко. Нет, он малышей не бил и не обижал, но установил для них жёсткий режим дня, которого они обязаны были придерживаться, сам занимался с ними физическими упражнениями, закаливал, заставляя обливаться на морозе водой и бегать по снегу, придерживаться строгой диеты и питаться только правильной пищей. Со стороны могло показаться – что тут плохого? Отец заботится о физическом здоровье детишек, воспитывает, приучает к порядку, тем более, что физически Калмыков детей не наказывал. Так что в Юрьевке, где ремень был нормой жизни и вернейшим средством воспитания, нисколько не тревожили такие методы Калмыкова. Человек учёный, с высшим образованием, знает, что делает. И в школе причин придраться к семье Калмыковых не находилось – двойняшки, растерявшие свою былую гиперактивность, вели себя идеально, учились старательно, были хорошо одеты, обуты, все учебники и принадлежности у них были в порядке, деньги за школьные завтраки вносились исправно, отец посещал все собрания лично или в сопровождении молчаливой матери и на все инициативы педагогов реагировал положительно. Чего ж ещё? Мало кто из учителей замечал, что мать двойняшек Калмыковых слишком уж молчалива, что они боятся отца до дрожи в коленях, что не участвуют в школьных кружках, а сразу после школы бегут домой, боясь опоздать хоть на минуту. И что в школьном буфете они вносят деньги только на завтраки, а вот даже самую малюсенькую булочку или шоколадку им купить не на что. И что из дому они выходят только в школу, на улице с друзьями не гуляют, да и друзей у них нет, потому что держатся они всегда вместе, а в классе сидят за одной партой. И что такого? Они ж двойняшки, а двойняшки и близнецы – дети особенные, им друг друга хватает. Так всё и шло… До определённого момента. Жизнь двойняшкам скрашивали только редкие приезды старшего брата, который стал совсем взрослым и плевать хотел на запреты отца. Именно он привозил Изольде и Ромке подарки, покупал шоколадные конфеты и прочие строго запрещённые в другое время лакомства и возил в Город – в кино и в парк аттракционов. Гавриил Калмыков сына ругал, но поскольку к Саше он относился с куда большей нежностью, чем к двойняшками, тот продолжал нарушать установленный отцом для бедняг строгий режим. Так прошло пятнадцать лет. За это время отношения между Калмыковым-старшим и двойняшками не потеплели ни на йоту. Бедные подростки понять не могли, за что их так невзлюбил родной отец – внешне они оба были очень красивыми – яркий блондин Ромка и пепельноволосая Изольда, оба худенькие, невысокие, хорошенькие. Причём настолько похожие друг на друга (а для двойняшек это редкость, обычно таким зеркальным сходством отличаются только близнецы), что отличить их можно было только по цвету волос. Двойняшки неплохо учились, вели себя вполне смирно и не имели нареканий, но Калмыков-старший по-прежнему вёл себя с ними, как армейский сержант с новобранцами. Агафья же все эти годы так и проскользила по дому молчаливой бесшумной тенью, выходя только в магазин и изредка выбираясь куда-нибудь с мужем, где непременно требовалось её присутствие. Что же касается Гавриила Калмыкова, то за эти годы он успел завести себе любовницу – разбитную медсестричку из подведомственной ему больницы, пару раз разведённую, причём мужья от неё уходили из-за непроходимой склонности к блядству, но всё ещё весьма миленькую, с хорошей фигуркой, копной светлых кудряшек и огромными голубыми глазами. У неё был сын Рафаэль – поговаривали, что от Калмыкова. Мальчишка был хорошенький до невозможности, просто ангелок – белокурый и кудрявый, как мать, с огромными голубыми глазами. И вот его Калмыков-старший баловал, не особо стесняясь. Мальчишка рос весёлым, умненьким и незашуганным, но вот когда ему исполнилось семь лет, произошла трагедия. Рафаэль пропал. Мальчика искали… и, к сожалению, нашли. К сожалению, потому что тело обнаружили в таком виде, что даже бывалых оперов проняло. Мальчик был многократно изнасилован, жестоко избит и попросту запытан. Несчастная мать, винившая во всём себя, полезла в петлю. Откачать её не успели. Похороны матери и сына взял на себя Калмыков, разом постаревший и ссутулившийся от горя. А убийцу маленького Рафаэля так и не нашли. Прошло полгода. Калмыков-старший с головой ушёл в работу, ослабил контроль за Изольдой и Ромкой, и они впервые за долгое время вздохнули свободнее. Так прошёл год. А когда двойняшкам исполнилось по пятнадцать лет, в доме Калмыковых разразился страшный скандал. Правда, довольно тихий скандал, никто так не понял, в чём дело, но Ромка исчез из родительского дома, причём Гавриил Калмыков говорил, что у подростка обнаружились нелады со здоровьем и он отправил его в санаторную школу, где, дескать, можно и лечиться, и учиться. Народ покивал, но удивился – несмотря на хрупкий внешний вид, двойняшки отродясь ничем не болели. А тут вдруг… А потом у десятиклассницы Изольды Калмыковой стал расти живот. Виновник тут же был найден – скотник из молочного фермерского хозяйства «Юрьевская бурёнка» Юрий Пенкин. Парню было семнадцать, до восемнадцати оставались считанные недели, происходил он из семьи потомственных алкоголиков, с трудом закончил девять классов и теперь трудился скотником, проживая в подсобке на этой самой ферме, ибо любящие погулять и выпить родные в один прекрасный зимний вечер затопили печку так, что избёнка Пенкиных сгорела вместе с обитателями. Юрку спасло только то, что он в этот день квасил с дружками в другом месте и наквасился настолько, что домой приползти не смог физически. Вот этот индивидуум и взял на себя ответственность за беременность шестнадцатилетней Изольды. К удивлению всей Юрьевки, Калмыков-старший не стал писать заявление в милицию и даже не пытался применить к совратителю физические меры воздействия. Более того, он выделил денег, нанял бригаду плотников, и в короткие сроки был построен тот самый дом, в котором Макс побывал утром. Изольду и Юрия, которому на тот момент исполнилось восемнадцать, расписали в ЗАГСе по справке без всякой свадьбы, после чего Гавриил Калмыков заявил, что свой родительский долг по отношению к непутёвой дочери считает исполненным, как говорится, совет да любовь. Мнение Агафьи, как обычно, в расчёт не принималось, да и не осмеливалась она его высказывать. А что касается Изольды, то она с момента поспешной отсылки брата из дому пребывала в какой-то прострации, так что все последующие события восприняла равнодушно. Молодые зажили вместе, ни о какой школе для глубоко беременной Изольды речь уже не шла, и, возможно, будь Юрка Пенкин другим человеком, всё сложилось бы не так трагично. Но он был никчёмной дрянью и уже сложившимся алкашом, который начал строить свою юную жену уже с первых дней семейной жизни. Бедная Изольда не раз бегала прятаться к соседкам от озверевшего мужа, бегала и домой, но отец никогда не открывал ей ворота. Саша в то время работал хирургом в военном госпитале в Чечне, его командировка затянулась, и о событиях, происходящих в родном доме, он узнал дозированно и с большим запозданием. В конце концов в одно далеко не прекрасное утро истекающая кровью Изольда кое-как добралась до соседки, бабы Мани Поливановой, и попросила вызвать «Скорую». У неё начались преждевременные роды. Пока старуха бегала за фельдшерицей, пока та дозвонилась до районной скорпомощной станции, время было упущено, и шестимесячный плод погиб. Сама же Изольда долго пролежала в больнице, а вышла из неё совсем другим человеком. Юрка Пенкин к тому времени попросту удрал из деревни, испугавшись того, что Изольда обвинит его в гибели младенца, что было бы совершенно справедливым, поскольку именно после его побоев у неё и начался выкидыш. Что же касается Изольды, то она после выхода из больницы стала вести, говоря языком милицейского протокола, «беспорядочный образ жизни», что выражалось в многочисленных связях с самыми разными представителями противоположного пола и неумеренном употреблении спиртных напитков. Вскоре она оказалась вновь беременной и благополучно родила сына – того самого Илью. В это время вернулся из Чечни Саша, ужаснулся тому, что произошло с двойняшками, и попробовал убедить отца забрать у Изольды маленького Илюшу. В этом он не преуспел, более того, между отцом и сыном состоялся весьма тяжёлый разговор, после которого Гавриил и Саша не общались полтора года. Помириться их заставила только смерть угасшей от рака Агафьи. Саша пытался помочь Изольде, но та разрушала свою жизнь с завидной энергией. Он пытался лечить сестру от алкоголизма – она убегала из больницы и принималась за старое, пробовал помогать деньгами – она их пропивала. Он пытался забрать Илью, но Изольда заявила, что в этом случае она покончит с собой… К тому же у Саши была уже своя семья и беременная молодая жена. Так что Саша привозил ей продукты, детское питание и детские вещи, именно благодаря этому Илья и не откинул тапки с такой мамашей ещё в младенчестве. Деревня же чесала языками во всю. Перипетии жизни семьи Калмыковых были для Юрьевки почище, чем любой мексиканский сериал. Народ недоумевал – в чём причина столь резкого охлаждения и фактически ненависти Гавриила Калмыкова к собственным младшим детям? Были разные версии – от того, что Агафья их нагуляла, до того, что Калмыков-старший от напряжённой работы повредился рассудком. Кое-кто уверял, что двойняшек подменили в роддоме, некоторые особо радикально настроенные бабушки заявляли, что в детей вселился бес и своей строгостью отец пытался его изгнать… Много чего говорили. Но только одна Екатерина Фёдоровна, которую Гавриил Калмыков по старой памяти нанял в сиделки к умирающей Агафье, знала хотя бы часть правды.