Больной

      Встреча с компаньонами прошла слишком утомительно, забирая практически все жизненные силы, и даже предложенный Себастьяном ужин, казалось, не вернул всей энергии, потраченной на этих напыщенных, завистливых стариков. «Эта работа рано или поздно сведёт его в могилу», — изо дня в день любил повторять его дворецкий, укоризненно покачивая головой. «Или ты», — всегда любил отвечать ему Алан, улыбаясь краешками губ, замечая, как тепло становится на душе лишь при одном разговоре со своим верным работником. Это его семья. Та самая настоящая, которой так не хватало, когда он был ещё ребёнком. Стоит ли говорить, что свою мать он почти не помнил, а отец… Впрочем, о нём вспоминать не хотелось. Дорогой пиджак был отправлен на стоящий неподалеку кожаный диван, и вскоре следом за ним полетел галстук, который ещё минуту назад сдавливал его шею как надоедливая удавка. Этот мужской предмет гардероба придумал сам сатана, не меньше. Подкаченные рукава и расстёгнутые пуговицы на белой рубашке становились причиной дёргающегося глаза у дворецкого, когда юноша вальяжной походкой доплыл до столовой и плюхнулся на стул. У Себастьяна перфекционизм вместо крови, Алан был убеждён в этом. Так или иначе, мысли переходили в другое русло. Как бы он не старался уводить себя от преждевременных раздумий о сестре, но даже ароматный фирменный запечённый цыплёнок его кухарки, который он уплетал за обе щеки, не смог его отвлечь.       — Кхм… Себастьян? Мари, надеюсь, поела?       — Да, господин. Ваша сестра сейчас отдыхает, — налив Алану бокал Шато Марго восемьдесят девятого, дворецкий убрал бутылку прочь от глаз своего господина, лишь краем глаза замечая его вопросительный взгляд, — если вы продолжите пить со вчерашним рвением, то список людей, у которых нужно просить прощение, стремительно увеличится.       — Ты слишком жесток, Себастьян, — улыбнувшись, парень откинулся на спинку стула, наслаждаясь изысканным вкусом его любимого красного вина. — Пожалуй, возьму на завтра выходной…       В ответ последовала тишина, и лишь еле заметные, почти незримо разглаженные морщинки на лбу вечно сурового дворецкого говорили о том, что тот очень рад за своего молодого господина. Ведь на его плечи легло управление огромной корпорацией, доставшейся ему от деда, да и к тому же находящийся в жутком упадке. Стоит ли говорить, что выходные были непозволительной роскошью, ведь уже через три года парень не только вытянул наследственный бизнес из ямы, но и сделал его одним из крупнейших и прибыльных в Англии. И, пожалуй, только Себастьяну было известно, каких невероятный усилий и нервов стоила эта, как Алан считает, маленькая победа.       — Вам приготовить ванную, господин?       — Не помешало бы, — устало прикрыв глаза, парень тяжело вздохнул. — Я слишком устал. Только сначала заскочу к Мари.       Её дверь открылась почти бесшумно, впуская в комнату девушки немного искусственного света. Сев на краешек кровати, Алан лёгким касанием провёл по пшеничным волосам своей сестрёнки, которая, свернувшись под одеялом в маленький комочек, сопела, как милый котенок. В груди неприятно кольнуло, когда парень вспомнил её потухший утренний взгляд. Он заставил плакать и бояться своего самого дорогого в это мире человека. Простить самого себя он уже не сможет, но как же сильно ему хотелось заслужить именно её прощения. Наверное, попроси Мари разорваться на части и разлететься по паркету маленькими бусинками, похожими на её слезы, он сделал бы это не раздумывая. Меньше всего на свете Алану хотелось быть в её глазах жестоким тираном, но почему же тогда до жжения в сердце ему кажется, что так это и есть?       — Прости меня, мой ангелочек… — шепот еле слышный, почти невесомый, но сколько боли и сожаления хранит в себе каждая буква.       Ресницы вздрогнули, а вместе с ними и его сердце. Секунда — и синие глаза разрывают все его внутренности на атомы. И умереть бы ему моментом, дабы не испытывать этих мучений, но он жив, сердце бьётся, а рука машинально тянется к девичьей щеке, но останавливается на миллиметре, когда тот замечает её испуганный, но твёрдый, как сталь, взгляд.       — Мари? — голос дрогнул, а руки предательски вспотели. — Мари, я знаю, ты меня ненавидишь, и это, безусловно, твоё право, но пожалуйста, прости меня, прошу сестренка… — Алан говорил слишком быстро, с удивлением отмечая про себя, что впервые испытывает такое волнение, но её спокойный взгляд говорил о желании выслушать его, и это зажгло в душе огонёк надежды, совсем слабый, готового потухнуть от лёгкого дуновения ветра, но он горел наперекор решению судьбы. — Я знаю, что прошу слишком много, но дай мне ещё один шанс, Мари, умоляю?       Она слушала его внимательно, хмуря брови, и лишь размеренное дыхание говорило о том, что она спокойна. Возможно, даже слишком для данной ситуации, но это факт, а он неоспорим. И то ли ароматная ванная и горячий шоколад, так заботливо приготовленные Себастьяном, то ли крепкий сон, а может то и другое подействовали на девушку лучше всякого успокоительного. Всё происходящее вчера теперь не казалось ей столь разрушающим, а утренняя истерика так и вовсе детским капризом. Перед ней всё тот же Алан, всё те же родные синие глаза, всё тот же добрый взгляд, вся та же улыбка, конечно, сейчас виноватая, но от этого не менее любимая. Вот только всё это напускное и ненастоящее, а пред глазами будто плотная пелена. Она парила где-то у потолка опустошённая и разбитая, смотря на свой силуэт как на нечто чужое; до изнеможения и боли в сердце хотелось кричать и трясти себя за плечи, дабы проснуться. Ведь надежда, что всё это страшный сон, не покидала, теплилась глубоко в области сердца, куда ещё не прошла боль от предательства родителей и сумасшествие того, кто смотрит на неё её же глазами. Разум метался, как раненый зверь, крича о помощи и пощаде. Что она должна делать?       — Не могу сейчас говорить о прощении, но у меня есть условие, при котором я могла бы закрыть глаза на вчерашний вечер… — она девушка до мозга костей, поэтому играла свою роль, несмотря на переполняющий страх. — Ты больше никогда, слышишь, никогда не прикоснёшься ко мне без моего разрешения!       Губы непроизвольно растягиваются в улыбке, а руки уже тянуться, дабы обнять своего любимого ангелочка, но мозг подключается быстрее, чем Алан окончательно успел бы подорвал её доверие.       — Твоя доброта неотъемлемая часть тебя, Мари, — конечно же он готов был расплыться в комплиментах и нежных признаниях ей и только ей, но этот момент, как хрусталь, непростительно хрупок, — тебе стоит хорошо выспаться, сестрёнка, приготовленный мною сюрприз завтра не даст тебе скучать, я обещаю, — эту комнату нужно покинуть, иначе чёрт на его плече явно берёт верх над здравомыслящим ангелом, который в последнее время и так слишком забит.       — Надеюсь, ничего криминального? — девушка устало улыбается.       А его звонкий смех доносится уже из-за двери.       — Моя доброта меня погубит… — но тишина в ответ сродни смертной казни.

***

      Утро в поместье Де Клер встретило своих жителей ароматом свежезаваренного кофе и выпечки. Бесшумно снующие по своим делам работники создавали на огромных просторах особняка некую праздничную атмосферу, наполненную теплотой и уютом. И среди всей этой суеты, как могучий Зевс в своём царстве, восседал Себастьян, придирчивым взором оценивая каждую деталь и каждый неровно лежащий прибор. Особенность этого дня в долгожданном отдыхе хозяина этого дома и приезду горячо желанной гостьи, по совместительству являющейся и его сестрой. Поэтому, идеальность всего происходящего, по его собственному желанию, легло на стальные плечи дотошного дворецкого. Погода за окном смилостивилась и впустила на землю, уставшую от серости и прохлады, достаточно тепла, и было принято решение праздничный обед проводить внутри беседки в стиле Прованс, среди насаждений сосен и кипарисов. Поговаривают, что Вильям де Клер решил навестить своего любимого внука, а это уже само по себе великое событие.       — Луиза, что это?! — дворецкий навис над девушкой, как грозовая туча, готовая вот-вот разразиться.       — Завтрак нашему господину и… — неуверенность молодой девушки взлетела до небес, и она крепко схватила поднос с угощениями.       Себастьян устало потёр переносицу про себя, ругая нерадивого работника.       — Ты слишком невнимательна, дорогуша. Господин и его сестра уже давно покинули этот дом.

***

      Незамысловатые мелодии смешивались в один шумовой поток, наполняя уставшие души детским озорством и весельем. Воздух был насквозь пропитан ароматами попкорна и сладкой ваты, унося взрослое здравомыслие на дальние берега, и вот уже маленький ребёнок внутри до истерики желает попробовать всё и сразу. Яркие автоматы с игрушками, тиры, разноцветные воздушные шарики, опасные аттракционы и главный страх детства — безобразно разрисованные клоуны, пристающие к задорно кричащей ребятне, готовы были поглотить без остатка. Яркая надпись «Луна-парк» и желание нырнуть в него, как в омут, с головой достигает своего апогея. Вопросительный взгляд — и парень одаривает «ребёнка» рядом с собой тёплой улыбкой. Даже удивительно, как джинсы и толстовка могут сделать из делового, серьёзного мужчины обычного паренька с улицы, от этого не менее красивого. Некий шарм присутствовал всегда, и то ли это его синие прекрасные глаза, то ли сама аура вокруг источала за версту от себя изящество и аристократичность. Чёрные волосы лёгким касанием тормошило редкое дуновение ветра, а горящий взгляд то и дело цеплялся за златовласую девушку напротив.       — Подумал, что тебе будет интересно тут побывать… — крепкой хваткой впиваясь в её восхищенный взгляд, юноша отдёргивает себя на мысли, что готов посадить её в клетку, только бы этот взор был обращён лишь в его сторону. Эгоист, и в этом всё его нутро.       — Главная мечта детства! — прикусив губу от досады, Мари была готова разрыдаться от бушующего потока чувств, сосредоточенных где-то в области сердца. Помнится, проходя мимо таких мест, она всегда умоляла маму зайти, но та в ответ лишь крепко брала за руку и шла значительно быстрее, чем успевали маленькие детские ножки. Говорят, детские обиды не забываются. Во взрослой жизни всё немного проще. Какая же ирония: брат рядом, смотрит слишком добродушно, слишком влюблённо, а в горле ком становился, казалось, только больше. Все мы немного черствеем со временем.       — Я рад, что угадал с подарком. Тогда давай так — мы забываем обо всём… хм-м, на время и просто без остатка отдаёмся веселью, идёт? — пристальный взгляд в синие омуты и серьёзные задумчивые складочки на лбу становятся заметно светлее.       — Только на время…       Говорят, смех продлевает жизнь, тогда если это так, то за последние несколько часов эти двое стали бессмертными, и казалось, за этот незабываемый подарок можно простить все обиды, но, запихивая в автомобиль огромного медведя, выигранного Аланом в тире специально для неё, Мари вдруг вспомнилось, что предстоит вернуться в этот особняк: холодный и чужой, по её твердому убеждению; что человек рядом с ней никак не хочет играть, отведённой жизнью, роль брата, а она заперта в этом городе, как в ловушке, хоть её и пытаются убедить, что это не так. Она вздрогнула и обернулась, встречаясь с ним взглядом, это было так ей не свойственно, смотреть будто сквозь, видеть то, чего раньше не замечала и терпеть боль, о которой раньше и подозревать не могла.       — Что с тобой? — Алан выглядел обеспокоенным, но подойти себе не позволил. Меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы она осознала собственную безысходность. — Мари?       — Когда?       Парень устало прикрыл глаза, стараясь унять раздражение. Так просто… У неё всегда было всё просто (вопрос — ответ), вот только… он и сам бы хотел знать — когда?       — Садись в машину!

***

      Дорога назад сопровождалась молчанием и шумом работающего двигателя его авто. Вдавливая педаль газа в пол, Алан в сотый (или же тысячный?) раз успел проклясть этот мир за столь злую шутку над самим его естеством. Он отдал бы всё своё состояние за то, что бы не быть связанным с Мари родственными узами, быть просто чужими и смотреть друг на друга без барьеров и общественных предрассудков. Но мир вокруг давит и диктует свои правила, которые, впрочем, он уже научился успешно нарушать. И сбить бы руки в кровь, ломая все эти стены, вот только это ничего уже не решит. Она рядом, она под кожей, она — само его существование… и, наверное, не смотри она на него, как на прокажённого, всё было бы намного легче, и ему не пришлось бы ломать голову, продумывая до мелочей каждый последующий шаг.       Движения отточенные до автоматизма, и вот он — её принц, — открывает дверь, подавая руку своему наваждению, в упор не замечая её подавленного состояния. Она слушается, полностью потеряв связь с реальностью, гул в ушах не давал услышать даже сказанную Себастьяном новость, а её рука, всё так же покоившаяся в его ладони, казалось, горела огнем. Алан куда-то её вёл, о чем-то рассказывая, вот только услышать его не получалось. Мари чувствовала себя жалкой, а от этого глубоко несчастной. Остатки здравого смысла в голове твердили: «Беги! Убирайся из этого дома!», вот только её держит не дом.       — Мари?! — раздражённый голос её брата будто выдернул девушку из тумана, с головой бросая в реальность. И лишь сейчас она заметила, что пред ней стоит пожилой мужчина, снисходительно улыбаясь. Статный, даже для своего возраста, с седыми волосами и ярко синими глазами, он казался ей смутно знакомым, вот только…       — Ты стала прекрасной девушкой, Мари, — прервав её поток мыслей, мужчина почти невесомо коснулся губами её руки, но словив на себе растерянный взгляд, продолжил, — не переживай о том, что не помнишь меня: в последний раз, когда мы виделись, тебе было всего пять и, смею заметить, ты всё такой же ангел.       — Дедушка? — Мари всматривалась в его образ, будто пытаясь найти в этом действии доказательство правдивости его слов, но едва ли она могла в полной мере вспомнить даже его улыбку. И в одном она была точно уверенна — тогда для маленького ребёнка, которому не хватало внимания и любви родителей, он излучал неподдельную доброту. Прошлое… тогда всё казалось таким.       — И что ты собираешься делать? — обращаясь уже к Алану, мужчина полностью игнорировал тот факт, что его внук всё так же крепко сжимает ладонь своей сестры, — тебе нужно поспешить с опекой и устроить её в местную школу, иначе Мари будет тяжело освоить пропущенный материал.       Девушку будто ударило током, и она встрепенулась, полностью превращаясь в слух.       — Неделя, не больше, — Алан поправил непослушные пряди и устало вздохнул, — признаться, я разочарован тем, что они сами подписали отказ.       — Что ж… они никогда не отличались излишней любовью к собственным детям, — Вильям похлопал Алана по плечу.       — Излишней? Я даже сомневаюсь в наличии чувств в целом…       — О чём вы? — голос дрожал, а пелена слёз и неверия затмила глаза. — О чём вы сейчас говорите?!       — Успокойся…       — Нет, Алан!!! — выдернув свою руку, Мари обхватила себя за плечи. — Вы говорите о страшных вещах, делая вид, что меня нет рядом! Для чего это? Что ты задумал?       Вильям кинул в сторону парня осуждающий взгляд: «Разве ты ей не сказал?» — на что Алан лишь покачал головой. Ему стоило сказать ей об этом сразу, но возможность для этого разговора так и не представилась, но едва ли его беспокоил исход этой ситуации. В любом случае он его знал.       — Что именно ты хочешь услышать, сестра? — его холодный, как сталь, голос прошёлся по нервам острым ножом, заставляя девушку прерывисто дышать. — Что родители любили тебя? — Алан скривился. — Брось! Ты и сама прекрасно знаешь правду, и ты не ребёнок, дабы я перед тобой распинался, разжёвывая и раскладывая по полочкам элементарные вещи.       Мари в очередной раз вздрогнула, вспоминая что-то известное лишь ей одной. Всего несколько дней назад она была беспечной и беззаботной, а сегодня рушатся остатки того яркого и красочного мирка, который она пыталась удержать в своих руках последние дни, но на землю упали последние крохи. Больно. Почему в груди болит настолько сильно?       — Ты была самым добрым ребёнком из всех, кого я знал, Мари, и просто не замечала всей картины происходящего, — Алан словил её потупленный взгляд, — или же не хотела замечать. Думаю, мне и впрямь нужно рассказать тебе о прошлом, сестра, пойдемте присядем, — кивнув в сторону беседки, Алан не стал дожидаться, когда его собеседники последуют за ним. Он был собран, спокоен и в полной мере удовлетворён, ведь из того, что он планировал, эта ситуация — самый удачный исход.