74. Январская сакура
31 июля 2024 г., 11:20
Цветение особенно прекрасно после сильных холодов. Человек по-настоящему счастлив после черной полосы.
— Приехали. Наконец-то совершу хацумаде не одна. Неко-чан пристроила машину в паре кварталов, до храма пришлось идти пешком. Гэта на ногах ужасно гремели, Кей терпеть не мог традиционную одежду, и не надел бы в жизни, если б не слезные просьбы Юкио с восторженным писком Некодзавы. — Признаю, ты почти ангел, — заявила она перед выходом. Хотя скорее это потому, что она сама подбирала кимоно: белоснежное с голубыми и серебряными разводами от рукавов к низу без четкого рисунка. Кею оно тоже понравилось, и сидело неплохо, и вполне теплое, но в остальном атрибуты традиционного наряда хотелось стряхнуть с себя, особенно дурацкие носки и обувь. Очередь тянулась от врат, петляла дикой змеей в подъем, найти здесь Юкио — задачка не из легких, и люди начали перешептываться, показывать пальцами, несколько девушек подбежали за автографами. — Потом. Потом, — разогнала их Неко-чан. — Я позвоню ему, — Кей сунулся в рукав за телефоном, как вдруг заметил поднятую руку над светлой макушкой, возвышавшейся и ломавшей конструкцию почти единообразной змейки. — Вот он, идем. Юкио в темно-синем кимоно выглядел куда свежее, чем вчера, и не скажешь, что полночи они то носились со скорой, то переписывались, когда Кей уехал, и проспали оба не более трех часов. Не зря говорят, что цвет одежды имеет значение. — Вы прямо как на свадьбе, — расплылась довольная Некодзава. — Завидуй молча, Неко-чан. Герою ее слова польстили, он смутился и перевел тему на то, что занял очередь, а Акико-сан ушла к алтарю раньше. Наклонившись, так, чтобы никто не услышал, шепнул: — Ты правда великолепен. Мог не говорить, на его лице огромными символами было расписано восхищение. — Под стать тебе, герой. Завершив свое паломничество, подошла Акико-сан. — Пойду присяду, пока жду вас. — Мам, как ты себя чувствуешь? — Хорошо. Хорошо, просто устала немного, — она изучающе оглядывала кимоно, Кей невольно одернул рукава. — Кей, я прошу прощения. Наговорила вчера немало лишнего. — Ничего, я не в обиде. И понимаю вас, Акико-сан. — А мне сложно вас понять. И принять такой, скажем… нестандартный выбор спутника жизни. Никто не знает, как долго вы продержитесь вместе, все мы равны и все беспомощны перед временем и смертью. Но мне хотелось бы, чтобы ваше решение было не мимолетной прихотью, а надежной опорой для вас обоих. И еще. Она шагнула навстречу, взяла за руку и вдруг притянула к себе. Кей послушно склонился, и ее руки, тонкие и сухие, точно ветки хвороста, легли на голову и погладили. Откуда-то из центра груди поднялось теплое, светлое нечто, будто маленькое солнце. И возник образ мамы, всегда далекой и холодной, ее руки, за которую хотелось ухватиться, как делали другие дети. «Не прикасайся ко мне!» — звучало, стоило потянуться к ней. «Мама!» Вот она, совсем рядом, держит на руках Икиру, улыбается ему… «Я тоже хочу на ручки, мама!» — маленький Кадзицу никогда не позволял себе этого произнести, он знал, что услышит снова: «Не прикасайся!» — или получит оплеуху за нытье. Мама терпеть не могла, когда он начинал плакать, поэтому первое, чему он научился — глотать слезы и убегать во двор, чтобы плакать там. Став старше, убегал в книги, в любую другую реальность, лишь бы подальше от той, что окружала. До появления Хикаро. А мама так и осталась неприступной вершиной, к которой не притронуться уже никогда. Как же не хватало ее. Всегда так хотелось прижаться к ней, почувствовать ее руки так же, как руки Акико-сан. — Прости меня, мальчик. — Вы тоже… простите… — Кей ткнулся лбом в ее плечо. Тепло. Настоящее тепло исходило от этой женщины. Понятно в кого герой такой — находит в себе силы и терпение принять и понять другого. Похоже, это семейная черта Нода. У виска стало мокро и Кей поднял голову. Роняя слезы, Акико-сан всхлипывала, расчувствовалась. Кей сам готов был плакать вместе с ней. — Мама, тебе так опять будет плохо. — Не будет. Я постаралась отпустить свой негатив, как сказано в предсказании. И теперь мне легче. Не переживай, Юкио. Она подозвала его к себе, поцеловала в лоб. И Кея тоже. — Идите помолитесь, мальчики. — Спасибо, — Юкио протянул руку, Кей взялся за нее, переплетая пальцы. — Пойдем, скоро наша очередь. Когда отошли на некоторое расстояние от стоявших в стороне женщин, Кей шепнул: — Что ты сделал со своей матерью? — Ничего. Поговорил. И попросил быть с тобой помягче. Если честно, я сам удивлен… но счастлив. Даже не представляешь насколько. Настала их очередь. Украшения на алтаре позвякивали от ветра, разносились легкой музыкой, словно сопровождая каждый шаг. Рука об руку. В одно время подняться на ступеньку. Почти соприкасаясь плечами, они вместе встали перед деревянным постаментом как перед лицами тысяч душ, перед лицом самой судьбы, насмешливой и дерзкой, но сейчас донельзя удивленной, что спустя столько терний из горечи и обид, они снова вместе предстали перед ней и просят ее дозволения стать наконец-то счастливыми. Есть ли смысл молиться такому, как Кей? Никакой жизни не хватит на расплату за похоть и грязь… И все же он сложил ладони по примеру Юкио. Тот закрыл глаза, склонился в поклоне. Ресницы подрагивали, губы едва заметно шевелились — почти монах, разве что четок в руках не хватало. Кей также прикрыл глаза. «У меня нет никаких желаний. Пусть лучше исполнится то, что просит он». Отправив пожертвования в ящик и взяв по дощечке с предсказаниями, они отошли, уступая место следующим желающим. — Что у тебя? Кей прочел: «Великая потеря влечет великую удачу». Юкио посмотрел на свою и засмеялся. — Мы одинаковые вытянули. Что ни говори, это точно судьба. Ты моя самая великая удача в жизни, Кей. То же Кей мог сказать и о нем. Как повернулась бы его жизнь, не вытащи Юкио его из «Кукольного дома»… Не будь его рядом. Акико-сан и Неко-чан о чем-то шептались. Стоило приблизиться, и Неко-чан, точно фокусница, вынула из рукава лепестки роз и осыпала ими с головы до ног. — Простите, не удержалась! — Теперь это напоминает свадебную церемонию, — смущенный Юкио убрал лепесток с волос. — Вот и считайте это мини свадебной церемонией, — Некодзава подбросила что осталось в воздух. — А после нее следует поцелуй новобрачных. — И почему бред несешь ты, а стыдно мне? — Кей фыркнул, будто не замечая ее деланного удивления. Конечно, ведь до сегодняшнего дня его имя и «стыд» никто в одно предложение не ставил. Вместе с Юкио он оглянулся в сторону Акико-сан. Та кивнула. — Раз уж мини свадебная церемония… — Юкио закрыл широким рукавом. Дотянулись почти одновременно, соприкоснулись губами, поймав улыбки друг друга. Кей обхватил его шею, но руку поймали, и Юкио поцеловал ладонь. — У тебя пальцы холодные. Замерз? — Совсем немного. Но ты же согреешь… правда? — Кей шепнул, касаясь уха, что тут же покраснело. Если бы не внезапный ажиотаж, поднявшийся среди прихожан, они и не выбрались бы из объятий. — Смотрите! Вы только посмотрите! Бутон сакуры! — О, он же такой налитой, словно вот-вот распустится! — Какое чудо! Чудо! На ветке, высоко над алтарем, где лежала белая шапочка снега, действительно нежно-розовым сиял маленький бутон. Кей, держа Юкио за руку, подошел поближе. Еще не распустившийся, но он как будто готов был в любой момент превратиться в цветок, не боясь ни ветра, ни мороза, ни снега, расцвести вопреки всему, показав глупым, снимающим его на смартфоны людишкам истинное торжество жизни. — Будешь фотографировать? Юкио покачал головой. — Нет. Лучше просто полюбуюсь. И разделю момент с тобой. Вернулись домой под самый вечер, вместе прогулялись с щенком, который на удивление вел себя тихо. Люди высыпали на улицы, несмотря на то, что мороз проникал за множество слоев одежды без труда. Влажность от озера окрасила деревья инеем в кипельно-белый, снежинки невесомыми пушинками спускались по воздуху — как будто внутри стеклянного шара, в маленькой сказке среди желтых фонариков-окон, повисших в темноте, они шли, как и в храме, плечом к плечу. Пока поднимались от берега озера, замерзли, вместе оттаивали дома под котацу, где непослушный пес занял больше всего места. — Не снимай пока хаори… — Юкио установил камеру на штатив, выключил свет, зажег свечи. Верхние одежды успели промокнуть от снега, но раз герой просил, Кей не стал снимать. Стоило признать, какими бы ни были неудобными традиционные одежды, в этом кимоно, в слиянии снега, неба и серебра он словно нашел себя. И если бы Кея попросили себя описать — он теперь знал, какой образ из тысяч им примеренных он выбрал бы. Юкио тоже остался в своем, сел рядом. Несколько памятных фото, щелчки на таймере повторялись в несколько секунд и с каждым новым расстояние сокращалось, пока не оказались на одной стороне котецу. А затем и вовсе покинули зону кадра. Кей сел к герою на бедра, чуть не запутался в чертовых широких штанах и за смешок тут же ему отомстил, укусил за мочку уха. Непривычно быть коконом, замотанным в несколько слоев бессмысленных, хоть и красивых, тряпок, а герой будто издевался, не спешил разматывать пояс, слой за слоем спуская полы. Он любовался. Целовал, забирался под одежды, но не снимал их и сам не спешил раздеваться, останавливая всякий раз, стоило вдоль нижнего кимоно пощекотать его живот. С первой их ночи Кей заметил, как ему нравится гладить, выводить невидимые узоры на коже, словно рисовать на живом холсте, искать картину внутри него, запоминать, где он нежнее и чувствительнее всего. — Ммм… Пока Кей анализировал его как клиента, его наивный герой успел стать куда более опасным, чем раньше, потому что изучал тело партнера путем проб и ошибок. И он усвоил свои знания в разы лучше всех бывших недолюбовников. Он горячо дышал в шею, украдкой целовал, отчего Кей дрожащей струной вытягивался в его руках. Руки на пояснице держали крепко и ласково, притягивали. Сквозь распахнутые кимоно — маленький островок соприкосновения обнаженной кожи — там, где молотом стучали сердца. Кей впился зубами в плечо Юкио. Боль ему была необходима, как перчинка в сладком соусе. От его стона низ живота будто горячим медом наполнили и волна тепла поднялась по позвоночнику. Кей терпеть больше не мог. Руки добрались до главного — в унисон, не договариваясь, они начали одновременно. Губы в губы, ловя сорванное дыхание и стоны друг друга. В экстазе стирались личности и уносило так далеко, что никакой приход от наркоты не мог сравниться с близостью с героем. Он кончиками пальцев оглаживал член, будто играл на флейте. И Кей не узнавал собственный голос. — Подожди… Слишком мало, нужно больше. Кей приподнялся, стянул и без того болтавшиеся без надобности хакама, отбросил в сторону. Раздался возмущенный тявк. Ничего, пес потерпит, пока его хозяину будет хорошо… Следом за хакама в полет отправились боксеры и лишь светлые слои кимоно укрывали, словно одеялом, то, что он делал. — Кей… Не торопись… — герой сладко закатил глаза и приоткрыл рот, невозможно было удержаться от того, чтобы поцеловать его. — Я не тороплюсь. Кей убрал его руки, стиснул запястья, пока сам терся о него. В живот упиралось его возбуждение. Лучшее, что Кей испытывал в жизни: когда чувства Юкио проходили в него, словно он был проводником. И они не делили удовольствие, они умножали его, растворяясь друг в друге. — Кей… пожалуйста… Он говорил так, словно Кей уже трахал его и подходил к кульминации, хотя пока они все еще прижимались и терлись друг о друга. — Что «пожалуйста»? Вместо ответа губы Юкио вжались в грудь, точно в то место, что не зря зовут солнечным сплетением. С прикосновением к нему жар разносится по сосудам и сердце начинает биться еще быстрее. Тем более, что именно там… совсем рядом, под левым соском, чувствительная полоска белой кожи — шрам, оставленный ножом Митсу. Юкио обожал целовать его, как знал, что именно это место заставляло Кея терять голову. На ощупь, довольствуясь своим размякшим и готовым на все телом, Кей подобрался, чтобы головка члена героя упиралась точно в нужную ему сейчас точку. Один толчок и… — А-а-ах… герой… Он внутри, и осторожно входит, нежный и ласковый… С ним никогда, никогда не бывало больно. Лишь удовольствие заполняло до краев. — Не торопись… Вдоль спины словно мазнули кистью: от лопаток до поясницы. Кей выгнулся, опустился, впустив в себя Юкио до упора и замер. — Так? — Почти, — протянул Юкио и прижался губами к щеке, собрав с нее капли пота. — Кей… Кадзицу… — Только не сейчас… не это имя… — Почему? Оно ведь твое… настоящее… Я еще не говорил тебе так. Я люблю тебя… Люблю, Кадзицу… — Ты будто напился и накурился разом. — С тобой я всегда такой. Он прижал к себе и резко перевернулся, подмял, двигаясь глубоко и изнуряюще-медленно. Кей готов был кусаться, выть, рвать кимоно на себе и на нем, но словно уловив его мысли, Юкио прижал руки к полу, безжалостно смял рукава. — Не тяни, герой! Быстрее… быстрее, прошу… Юкио… ммм… Он слушался лишь тогда, когда Кей звал по имени. И задыхаясь, Кей повторял и повторял, без устали, с каждым сильным толчком в теле, чуть не прикусил язык, но все равно продолжил, подмахивая бедрами, всем своим существом умоляя Юкио взять его без остатка. — Кадзицу… — его охрипшим от страсти голосом имя звучало до жути пошло. — Кей… Для тебя я хочу остаться Кеем. — Как скажешь… Кей. Кей ахнул, скрестив ноги за его спиной. Дальше — открылась дорожка в рай, где с подачи Юкио он запрыгивал на новую ступеньку, все выше и выше, пока не взорвался разноцветным фейерверком. Почувствовав теплый поток внутри себя, едва не кончил еще раз, как говорят на съемочной площадке — дубль два. Юкио приник лбом к груди, похоже, он тоже не мог подняться. Хватка ослабла, Кей высвободил руку и зарылся в светлые волны, перебирая их, поглаживая, так и самому было проще немного восстановиться. Вместе с ним. В одно время. И в одном ритме. — Ты сейчас похож на падшего ангела, — поднявшись, Юкио с минуту любовался, а затем снял со штатива фотоаппарат. — Лежи, не двигайся. Прикрой глаза и голову поверни немного в сторону. Раскинутый на полу морской звездой, в напрочь измятом бело-голубом кимоно с рукавами крыльями и блестящими каплями спермы на животе Кей и правда чем-то напоминал только что совращенное чистое создание, упавшее за свой грех с небес. Посмотрев на получившееся фото, Кей хмыкнул. — Раз так, ты виноват в моем падении. — Приму любую ответственность. — Любую? Уверен? — Более чем. — Тогда отнеси меня в ванную.***
— Икиру, куда ты собрался? — не успел отец снять хаори, вернувшись из храма, уже начал мучить вопросами, на которые совсем не хотелось отвечать. Какое ему дело? Все равно до выпускного Икиру никуда не денется, зато когда закончит, с чистой совестью оставит дом, тогда-то и можно будет поинтересоваться, куда он собрался. — На пленер с Айюми. — Не отобедаешь с нами? — подключилась мама. — Нет. — Не пора ли тебе бросить свою мазню и стать серьезнее? — отец спалил бы скетчбук взглядом, если б мог. «Не пора. И это не мазня. Это искусство. И дело, с которым я хочу связать свою жизнь», — хотелось бы сказать, но родители все еще давлели. Смотрели, наседали, назидали. Хобби не должно быть выше учебы. Если б не узнали о последних провалах в отметках и проблем бы не было, Икиру же все равно удалось набрать достаточно баллов и не ходить на дополнительные. — Айюми уже ждет, я пойду. Почти сбежал, лишь бы не слушать дальше. Как пришли из храма, уже стали невыносимы. Икиру поднял воротник, вжался носом в шарф, тот самый, что Кадзицу оставил ему в прошлый раз. И почему между ними, родными по своей сути людьми, столько препятствий? Да, они оба парни, оба братья, видно, какая-то ошибка произошла в круге перерождений, не иначе. Еще и Юкио-сан. Икиру глубоко уважал его, Юкио-сан был добр и замечателен во всех отношениях, и за Кадзицу рядом с ним можно не переживать, но… Есть одно огромное «НО». И оно свербило внутри, мешало, закрашивало светлые тона глянцевой чернотой. Икиру не хотел отдавать брата никому. Вечно ему выпадает роль «третьего лишнего», сначала с Хикаро, которого он ненавидел всей душой. Хоть о покойниках не стоило выражаться плохо, но Хикаро был из тех, кто по-настоящему ужасен в любом проявлении, к Икиру в детстве он вечно цеплялся, называл «юным господином» с издевкой, потому что в неравной борьбе с ним всегда приходилось звать Хошино-сан. Однажды вместо нее на защиту встал Кадзицу… И лучше бы этого не делал. Тогда не завязалась бы их дружба, похожая больше на слепую первую любовь. Хикаро не сходил с языка у брата, едва они вместе возвращались из школы, Кадзицу убегал. Икиру, крепко зажатый руками мамы или Хошино-сан, видел лишь его спину, удаляющуюся, исчезающую за поворотом. Потому он и хныкал постоянно — как еще, будучи маленьким, выразить свое недовольство. Слова Икиру никто не воспринимал всерьез и не воспринимают, как выяснилось, до сих пор. А Хикаро будто был рад, всем своим видом показывая, что он лучше. «Видишь, от тебя даже твой брат ко мне сбежал», — наверняка, он гордился собой, когда Кадзицу уходил с ним рука об руку. Икиру готов был поклясться, что слышал его голос… Но в реальности или в бреду после успокоительных — он не знал. Теперь ситуация повторилась, и вместо Хикаро Юкио-сан. И хуже то, что у Икиру нет к нему жгучей ненависти, как к человеку. Но как к любовнику брата… Любовнику. Неужели они в самом деле занимались чем-то, что показывали в порнороликах? Даже представить мерзко. «Зато себя в постели с братом представить не мерзко, да, Судзуки-младший?» — Икиру сел на лавку в парке, зажмурился. Цветные кляксы ожили под веками, складываясь то в причудливый узор, как в калейдоскопе, то в образ Кадзицу с обложек журналов. Икиру скупил все, где было хоть что-то о нем, тайно хранил их под кроватью. Один особенно. Тот, в котором Кадзицу почти обнажен и смотрит прямо, так завораживающе, что волоски на теле приподнимались. Хотелось поцеловать его, как тогда… Поцеловать прямо сейчас, несмотря ни на какое сопротивление. — Привет. Икиру открыл глаза, глядя на удивленную Айюми. — Все в порядке? — спросила она. — Да. Привет. — Давай сегодня на качелях возле пруда порисуем. Не против? — Нет. Пойдем. Людей мало, первый день года, все заняты своими делами. Кадзицу, наверняка, тоже. От него пришло сообщение с поздравлением утром. Икиру ответил, а дальше — тишина. Думать о том, что сейчас брат может лежать в объятиях Юкио-сана не хотелось. — Эй, Икиру, на тебе лица нет, — заметила Айюми. — Ты и на Рождество приволочился мрачнее тучи, а сегодня совсем сник. Что за новогодняя хандра? — Прости… — Что-то случилось? Что-то с братом? — Скорее со мной. Она задержала карандаш в миллиметре от бумаги и ждала. Икиру вздохнул. — Обещай, что никому не расскажешь. — Ты же знаешь! — Теперь это не просто мелкие секретики, все серьезно! Обещай. — Обещаю. Чтоб меня заживо сожрали крысы, если выдам тебя. — Фу, не обязательно настолько… — Эй, сам же сказал, все серьезно. — Хорошо-хорошо. Я знаю, что могу тебе довериться… Хотя последнее время я сам себе не доверяю. И не понимаю, что со мной не так. Я, кажется… влюбился. — О, это же круто! — В брата. Айюми выронила карандаш, ее лицо сровнялось оттенком со снегом. — Шутишь? — Я похож на шутника сейчас? — Но вы же братья… Причем по крови. У вас же одна мама. — Знаю. Он тоже отмахнулся, сказал, что все это глупости… А это не глупости. И я не преувеличиваю. Я хочу быть рядом с ним постоянно, и только с ним, я только ему могу позволить себя коснуться без страха, я только с ним могу по-настоящему счастливо жить… — Ну, это и так понятно, ты сильно привязан к нему и все такое. Но… Если ты говоришь, что влюбился, это значит, что ты хочешь с ним и в «этом» смысле… — Да. Я знаю, что неправильно. Но я хочу. Мне больно видеть его с другими, больно осознавать, что у Кадзицу уже есть любимый человек. Не могу, у меня голова просто разрывается. — Знаешь… — ее тон изменился. Айюми еще не приходилось видеть такой напуганной и брезгливой — Ты бы к психологу сходил, что ли. Судорожный взгляд на часы — и она громко захлопнула скетчбук. — Ты извини. Я обещала родителям вернуться к ужину. Потом порисуем, ладно? — Да. Конечно. Ее удаляющаяся спина спешно скрылась за поворотом аллеи. Рано или поздно все уйдут от Икиру. Все до единого, не останется никого, кто смог бы понять и протянуть руку. Он тоже побрел домой, туда, где все равно продолжит оставаться непонятым и несчастным. Дома хотя бы ждал портрет, журналы и несколько сладких минут наедине с собой, когда родители после ужина сядут перед телевизором, а Хошино-сан покинет дом. Со стороны он наверное похож на назойливую фанатку, одну из многих, возомнившую себя главной героиней с простым желанием — хоть на немного выйти за пределы роли «третьей лишней». Если это и есть любовь, то она похожа на болезнь, а Икиру — на пациента, который не желает исцелиться.
