Сезон момиджи

      Впервые она увидела его, когда пришла с подругой на праздник «Первой курицы» в храм Отори*. Любимый в далёкой юности фестиваль, обязательно заканчивающийся фейерверком, приходился на первые выходные ноября – начало сезона момиджи в Токио, – и утопал в золоте, огне и бронзе клёнов.       В этот раз Маи приехала и заставила Хисану принарядиться: сделать сложную, почти традиционную причёску и надеть праздничное кимоно – нежно-сиреневое, в тонких веточках и стебельках белых цветов, со светло-салатовым нагадзюбаном и широким салатовым оби, подвязанным фиолетовым бантом. Цвет кимоно удивительным образом подчёркивал фиалковый оттенок глаз Хисаны. Подруга хлопала в ладоши от восторга, и, накидывая сверху теплую, насыщенного цвета сирени накидку в крупных белых цветах, говорила, что вот теперь она точно познакомит её с каким-нибудь красавцем, способным оценить подругу по достоинству.       Хисана идти на праздник в этом году, равно как и в прошлом, не хотела, а комплиментам и вовсе никогда не доверяла. Но Маи сказала, что хватит сидеть дома затворницей, ведь и темы для картин где-то нужно брать? Это стало аргументом – последний год Хисана пребывала в совершенном творческом ступоре, уже почти и не пытаясь браться за кисти. Так что сейчас, слушая уговоры и приводимые доводы, в очередной раз подавив тяжёлые раздумья и очередной вздох, она, улыбнувшись, согласилась.       Шумную толпу, праздничную суету Хисана разлюбила давно, она и сама уже не помнила почему. В толпе ей казалось, что она словно находится в стеклянной банке или в аквариуме – на всеобщем обозрении, но не часть происходящего. Это чувство Хисану тяготило, ей думалось, что без возможности быть незаметной, наблюдать со стороны, она не сможет увидеть что-то важное.       Но, против всех опасений, этот фестивальный вечер проходил прекрасно – они с Маи посидели в кафе, набрали по дороге сладостей, примерили маски, прошлись по ярмарке и накупили всяческих мелочей да безделушек, радующих сердца девушек, постояли в очереди к аттракционам, полюбовались фонтанами. Маи уговорила и настояла купить амулет – бамбуковые грабельки – символ процветания и богатства, заставив Хисану подойти и выслушать громкие благословения от продавца**. С ними даже пытались пару раз познакомиться молодые люди, но у Маи был очень строгий критерий отбора, и если парни обращали внимание только на неё, игнорируя тихую и на первый взгляд неприметную подругу, то она очень быстро отшивала их. Хисана с благодарностью и нескрываемым облегчением вздыхала и, как могла, успокаивала Маи: всё-таки подруга была у неё очень заботливая и хорошая, хоть и одержимая идеей вытащить Хисану из добровольного заточения, которое случилось по причине смерти их общего друга. Они втроём – Таканаси Маи, Огава Рен и Хисана – дружили ещё с детского дома, вместе поступили в художественную академию, нашли работу. И Маи была уверена, что рано или поздно Рен и Хисана поладят, создадут семью и будут счастливы. Но этого не случилось. Отношения между Хисаной и Реном были близкими и тёплыми, доверительными, но не выходящими за рамки дружбы, как Маи ни старалась. А через несколько месяцев после окончания академии Рен, уехав в поисках новых идей, однажды просто не вернулся. Уехал и исчез. Спустя пару месяцев выяснилось, что он погиб – несчастный случай на съемках в горах. Даже на его похороны они не смогли попасть, потому что слишком поздно обо всём узнали. После отъезда Рена Маи не выдержала и рассказала ей о том, что всё это время он был влюблён в неё, Хисану, только боялся признаться из боязни разрушить их дружбу и лишиться возможности общения. Для Хисаны это стало не меньшим ударом, чем последующая весть о его смерти. Она решила, что во всем виновата только она, замкнулась в себе и перестала вообще писать картины, быстро потеряв работу. Маи, при всём том, что её личная жизнь достаточно быстро наладилась – через год после окончания академии она вышла замуж, – после всего произошедшего старалась не оставлять Хисану надолго одну и, по мере сил, вытаскивала то на выставки, то на прогулки, то на праздники.       Этот праздник совершенно точно Маи удался: Хисана улыбалась, искренне радовалась хорошей погоде, потрясающей яркости и выразительности краскам природы, шуткам подруги и выглядела очаровательно, хоть и немного отстранённо.       - Эй, приём! Ну и где ты? Вечно в облаках витаешь! - пеняла ей Маи, но продолжала веселить и от души веселиться сама.       Впрочем, звание «не от мира сего» закрепилось за Хисаной ещё с учёбы. Она любила тишину. Умела, отключившись от окружающего, выхватывать мелочи, детали, чтобы потом преподнести их в рисунке в необычных сочетаниях. Преподаватель академии говорил, что этот её дар – увидеть малое во многом, выделить, подчеркнуть и показать в картинах другим – и это и есть её путь в искусстве. Способность Хисаны писать портреты, совмещая в них мелкие детали, вещи, предметы, подчёркивающие характер человека и его внутреннюю сущность, довольно быстро сделали её популярной. Но даже это не спасло её от депрессии и безработицы – после смерти Рена кисти из рук валились, карандаш не слушался. Хисана кое-как перебивалась редкими подработками, не в силах измениться и сдвинуться с места. Невозможность рисовать убивала её, но рисуя, она чувствовала безмерную вину в смерти близкого друга, почти брата – не остановила его, не отговорила от рискованной затеи и глупой поездки, ведь она чувствовала: что-то не так. Грызла мысль, что если бы не она, не чувства к ней, он, возможно, и не рисковал бы так, и бесконечное чувство вины за то, что они так и не успели поговорить. Это был замкнутый круг: Хисана наказывала себя за его смерть и медленно и верно убивала в себе художника, от этого ещё больше увядая.       - Пойдём ближе к мосту, скоро фейерверк начнётся, - Маи потянула её за рукав в пеструю толпу, а Хисана стала оглядываться в поисках места поспокойнее и потише. И тут увидела его.       Дорожка, идущая вдоль деревьев, забегала вглубь, образуя небольшую круглую площадку, в центре которой бил невысокий, подсвеченный синим и зелёным фонтан. Вокруг фонтана стояло множество скамей, обычно облюбованных парочками, но сейчас пустующими: вот-вот должен был начаться фейерверк, и все подтягивались ближе к ограде и мостику, покинув насиженные места под сенью деревьев.       Сначала Хисана подумала, что ей почудилось: в рассеянной подсветке фонтана размыто и быстро мелькнули две тени – огромная, высокая и бесформенная и стройная мужская. Хисана застыла, распахнув глаза, и увидела мелькнувшие тени ещё раз: мужской силуэт завис в воздухе высоко над землёй, занеся катану прямо над бесформенной серой массой. Маи нетерпеливо дёрнула её за рукав, Хисане пришлось отвернуться, сделать шаг, но удивление, любопытство, а также неясное предчувствие, кольнувшее внутри, заставили её обернуться, хотя подруга тянула её дальше.       Хисана увидела, как возле фонтана застыл тот самый воин в длинной черной одежде и белом хаори, с катаной в опущенной руке. Он стоял, полуобернувшись в их сторону. Длинные темные волосы, заколотые тремя странными белыми полосами, спадали на удивительно красивое, с тонкими чертами лицо, которое выражало изумление, почти потрясение. А широко раскрытые глаза смотрели прямо на Хисану. Этот взгляд парализовал её: пронизывающий, оглушающий. Хисана позабыла кто она и где находится — не осталось ничего, кроме этого взгляда.       Маи потянула её сильнее, притягивая ближе, туда, где было свободное место, Хисане снова пришлось отвернуться и сделать ещё пару шагов. Когда она, удивлённая и недоумевающая, оглянулась во второй раз, возле фонтана уже никого не было. И тут же небо осветилось вспыхнувшими огнями.       - Что с тобой? Тебе нехорошо? – забеспокоилась Маи. Хисана только покачала головой и сделала вид, что смотрит на фейерверк. Но перед глазами так и стояло изумлённое безупречно красивое лицо незнакомого воина в одежде прошлого века.       - Что-то случилось? Ты слишком много улыбаешься, - тормошила её Маи по дороге домой, когда Хисана изо всех сил старалась отвлечься, но никак не могла выкинуть увиденное из головы.       - Для меня это ненормально? Знаешь, кажется, мне захотелось рисовать, - ушла от прямого ответа Хисана, не желая беспокоить подругу рассказом о странном видении. Ещё подумает, что с ней не всё в порядке из-за постоянного сидения дома, напридумывает себе проблем. А заодно и ей тоже. А ведь Хисана и сама уже не была уверена, что увиденный мужчина не плод её богатого воображения. Вот только изумление на его лице было настолько неподдельным, настоящим, словно он был реальным, живым человеком; словно узнал её и был поражён неожиданной встречей... Но только вот живые и настоящие не умеют висеть в воздухе в пяти-шести метрах над землёй, не исчезают из поля зрения за доли секунды и не расхаживают в одежде прошлого века с настоящей катаной наперевес.       Хисана поцеловала подругу на прощание, чем вызвала подозрительный взгляд, радостный смешок и ответный поцелуй, пообещала позвонить на неделе и обязательно прийти на выставку Маи в конце месяца. В очередной раз услышала, что выставку они могли бы провести и вместе, но даже не отреагировала на этот, ставший уже традиционным за последний год, упрёк от подруги.       Войдя в квартиру, Хисана почему-то не захотела включать свет и сразу прошла к мольберту, который давно и одиноко стоял возле окна. Луна светила ярко, прямо на чистый лист. Рука потянулась за карандашом, и Хисана, отрешённо глядя перед собой и одновременно на бумагу, начала накидывать портрет увиденного незнакомца.       Линии ложились чётко и быстро. Набросав овал лица, шею и плечи, легкими штрихами обозначив пряди длинных волос и странные заколки, Хисана стала прорисовывать глаза. Увиденные всего лишь на долю секунды, они получились неожиданно легко, точно и так выразительно, словно Хисана рисовала их не раз. Она остановилась и сделала шаг назад. С наброска на неё смотрел молодой красивый мужчина, с тонкими, аристократическими чертами лица, которое выражало сильное изумление, почти потрясение. «Может быть он меня с кем-то перепутал?» Хисана была абсолютно уверена, что никогда не видела этого мужчину – такое лицо она вряд ли смогла бы забыть. Немного постояв, она уверенно набросала рядом ветку цветущей сакуры и лезвие меча остриём вверх. Почему-то именно эти образы у неё напрашивались сами собой при взгляде на неизвестного.       - Нда, похоже, у тебя уже начались галлюцинации, дорогая, - подражая интонации Маи, поиронизировала над собой Хисана. – И пора тебе начать мангу рисовать, с твоим-то буйным воображением.       Она отложила карандаш и пошла приводить себя в порядок: снять праздничное кимоно - единственную вещь, оставшуюся на память от мамы, умершей очень рано, как ей потом объяснили в детском доме, - расплести сложную причёску, принять душ и лечь, наконец, спать. Праздничные вечера тем и отличаются, что устаешь от них гораздо больше обычного.       Но ночь, не желая давать долгожданного отдыха, неожиданно преподнесла сюрприз: сон заполонили странные образы. Но отнюдь не увиденного на фестивале: Хисана оказалась в незнакомом старинном богатом поместье, одетая, словно хозяйка. Она прогуливалась по дивному ухоженному саду, в ожидании кого-то важного, близкого и дорогого. И он появился рядом: взял её за руку, что-то спрашивал, внимательно слушал ответы, но она никак не могла рассмотреть его лица. Огромная радость от встречи никак не объяснила Хисане, кто же это. Но при том, что в жизни Хисана вообще предпочитала держаться от мужчин подальше, не подпуская даже добродушного Рена, во сне близость незнакомца не вызывала неприятия, прикосновения не пугали, а интонации голоса успокаивали. Они говорили о чём-то важном для них обоих, но о чём именно, Хисана так и не смогла запомнить, и больше всего в разговоре её поразило то, с какой нежностью он обращался с ней. Она купалась в ласковых, заботливых интонациях и безоговорочно верила в его доброту. Кажется, под конец разговора, уже поняв, что это сон, она спросила его имя, и он ответил ей, мягко улыбнувшись, дотронувшись и пропустив сквозь тонкие длинные пальцы прядь её волос. От этой улыбки у Хисаны до боли защемило в груди… и она тут же проснулась. Открыв глаза, она долго лежала с ощущением того, что продолжает находиться в своём сне, её обволакивали тепло и радость, таявшие постепенно, медленно, неохотно, как тают звезды в предрассветной дымке. Ни одного слова из разговора она так и не смогла вспомнить. Как и имя, которое она твердо запомнила во сне.       В это утро Хисана впервые за долгое время, одевшись теплее и взяв этюдник, поехала в облюбованный ею ещё во времена учёбы и творческого подъема парк Уэно. Её любимейшее время года – сезон момиджи – входил в свою силу, и желание рисовать, проснувшееся поутру, перекрыло все волнения и тревоги вместе взятые. Странный сон теперь казался просто сном. Она уже даже не была уверена, что приснившийся незнакомец был именно тем самым незнакомцем, привидевшимся ей на фестивале: чётко его лица во сне она так и не увидела, его черты были размыты словно дождём. И всё, что осталось от сна, – это ощущения нежности и волшебства. И только.       «Ты просто сходишь с ума от одиночества», - вынесла себе приговор Хисана, снова вспомнив Маи.       Найдя в парке наименее оживлённое место, благо день был будний, она решила, что попробует написать пейзаж: всё ещё зелёные и уже пожелтевшие клёны, кусочек яркого неба, беседку и виднеющиеся вдали над всем этим небоскрёбы. День выдался неожиданно жаркий для ноября, солнце изрядно припекало, и Хисана даже пожалела, что оделась так тепло.       Она быстро сделала набросок, взялась за акварель и вдруг поняла, что перед глазами у неё стоит совершенно другая зарисовка: на фоне деревьев и яркого осеннего неба портрет незнакомца с фестиваля. Это было уже не удивлённое или ошарашенное неожиданной встречей лицо, а спокойный, в пол-оборота профиль с задумчивым взглядом. Хисана представила его так чётко, словно видела много раз до этого. Она быстро сменила лист и набросала представшую перед внутренним взглядом картину. Делая набросок она подумала, что акварели здесь будет явно недостаточно, чтобы в полной мере выразить то, что она видит, и решила, что дома попробует другие краски, но сначала завершит пейзаж. Она уже потянулась за ним, но внутри словно что-то взбунтовалось и накрыло понимание, что сейчас вернуться к пейзажу она просто не сможет, поскольку профиль незнакомца так и маячил перед глазами. Хисана принялась заканчивать портрет, добавляя всё больше деталей, тщательно подбирая оттенки, неожиданно поняв, что больше всего подходят для выражения видения и передачи ощущений от незнакомца именно пастельные тона. В который раз Хисана удивилась сама себе и происходящим с ней переменам.       Когда она оторвала глаза от бумаги, солнце стояло в зените, жара была нестерпимой. «Пожалуй, на сегодня хватит», - подумала Хисана и стала складывать этюдник. И внезапно почувствовала на себе пристальный взгляд. Она резко подняла голову, окинула взглядом неподалёку стоящую пустую беседку и её резную трехъярусную коричневую с зелёным крышу, бездумно задержалась на её верхней части, потом тряхнула головой – на секунду ей показалось, что она увидела на крыше фигуру в чёрном.       «Покажется же с жары. Зря я так тепло оделась. Всё-всё, на сегодня достаточно».       По дороге домой Хисана отзвонилась Маи. Послушала, улыбнулась, вздохнула и покачала головой на восторженные крики из трубки о том, какая она, Хисана, умница, и что если она успеет сделать довольно много набросков, а из них пару-тройку картин, то работы обязательно попадут на выставку в конце месяца, уж Маи об этом договорится; рассмеялась на замечание и похвалу подруги «себе, любимой»: «Ай, какая я всё-таки молодец, что вытащила тебя вчера!» и пообещала постараться «так держать».       Вчерашняя полувстреча-полувидение определённо встряхнула Хисану, и теперь она считала, что это, несомненно, только к лучшему.