Кукушонок

Мамаша О'Брайен. Иначе Пенни (в девичестве Ричардсон) и не называют. Когда-то она, разумеется, была стройной молоденькой девушкой, лучшей в легендарном «золотом» выпуске Университета Св. Себастьяна. Неумолчная хохотушка, заводила и организатор Комитета по спасению бездомных животных. Мечта большинства парней города... Неудача пришла к ней в лице обворожительного, летучего, загадочного Патрика. Первой любви так трудно устоять против точеного лица и задумчивых глаз. Хотя, конечно, дело было не в этом, совсем не в этом. Просто когда люди видели Патрика, им очень хотелось подойти к нему. Оказавшись рядом, они уже хотели дотронуться, заговорить с ним. А когда они делали это, и Патрик отвечал, им хотелось навсегда остаться рядом. Не оказалась исключением и Пенелопа Ричардсон. Но лишь ей, единственной, достало смелости (или безумия) попросить его остаться рядом. Они прожили вместе десять долгих лет. Вряд ли безоблачных, но совершенно точно – счастливых, чему есть множественные доказательства и свидетельства. Но одно не самое счастливое утро она встретила в одиночестве. Первой ее мыслью было, что Патрик просто спит на диване в гостиной. Он частенько засиживался допоздна, когда писал свою сумасшедшую книгу, и ложился там, не желая будить ее среди ночи. Однако потом обнаружилось, что его вещей в доме нет. А вслед за тем пришел окружной следователь Канингтон в сопровождении лысоватого сержанта Гоурма. И после их ухода она осознала, что встретит старость в одиночестве. Нет, конечно, у нее остался сын – точная копия отца. Настолько точная, что вскоре она не смогла смотреть на него без слез, сожалений и упреков. Пенелопа начала пить. Она пила много, стараясь утопить свое горе в виски. Когда это не помогло, она стала есть. Иногда она оказывалась на весах и по-прежнему видела перед внутренним взором ту юную Пенелопу Ричардсон, что когда-то сказала («Я тебе нравлюсь?») мечтателю и безумцу Патрику О'Брайену, что хотела бы пройти свой жизненный путь рядом с ним. До самого конца. И вот, когда она видела, что та самая девушка все еще смотрит на нее из зеркала, она ела еще больше. Сначала ее звали Толстушкой-Пенни. Потом Толстой Тетушкой Пенелопой. А когда врач предупредил ее, что пора остановиться ради нее же самой, она уже была мамашей О'Брайен. Для всех, не исключая собственного сына. Вместе с лишними килограммами она, однако же, не приобрела спокойствия, или удовлетворенности, или уверенности в себе. И оттого скрывала себя-настоящую от всего мира, отгораживаясь от него своими телесами и визгливой руганью. Поэтому-то, когда взъерошенный, счастливый, разрумянившийся после прогулки Марк входит в дом, она не улыбается ему, а вопрошает обвиняющим тоном, где его так долго носило. Тот знает: что бы он ни ответил, реакция будет одинаковой. Мать найдет, к чему придраться, в чем обвинить, и все равно будет пилить и пилить, пока не устанет, или пока он сам не сорвется, чтобы дать ей новый повод пожаловаться на то, какой у нее отвратительный сын, и конца-края этому не будет. Марк подозревает, что мать просто забывает о том, что отец вовсе не бросил их, а погиб в автокатастрофе. Останки пришлось соскребать с дорожного полотна на протяжении ярдов пятидесяти. (Вообще-то он сам этого не видел, но слышал, как об этом, захлебываясь, шептались соседки на похоронах.) Когда он был маленький, он заметил, конечно, что не все ладно между мамочкой и реальностью. Тетя Агата, сестра его отца, объяснила ему тогда, что порой люди от горя хватаются за разные мысли, как утопающий – за спасательный круг или все, что, как ему кажется, может помочь удержаться на поверхности. Эти мысли не дают случиться... она не стала договаривать, но он сам понял: чему-то очень плохому. «Чертов комплекс вины...» Марк молча проходит мимо матери и закрывает дверь в свою комнату, отрезая себя от ее воплей и ругани. Это ненадолго. Скорее всего, через несколько минут она опомнится и выскажет ему все, что хотела, но не успела договорить, под дверью. И поэтому очень скоро на голове у него оказываются большие, ди-джейские наушники, и от пронзительного голоса защищает мощный рык "Sex Pistols", хотя обычно Марк предпочитает на небольшой громкости слушать ирландские баллады и байкерские песни. Вечером он одевается (роскошно и стильно, перед нами уже никак не примерный и скромный студент), берет сумку и выходит. К этому времени мать лишь устало огрызается на его появление. Вот теперь она наконец готова к тому, что психиатры и бизнесмены называют «конструктивным диалогом». Но ее сыну необходимо работать, чтобы платить за образование, и именно поэтому никакого разговора, а тем более такого, какой был бы полезен им обоим, у них не получается. В компании Пенни ее сын совсем не Марго, и даже не тот милый домашний мальчик, с которым в эти выходные познакомились все Малоуны. Это мрачный молчун – из тех, кого в школе обходят даже признанные хулиганы, а на улицах сторонятся задиры и конченные отморозки. Даже в его девятнадцать лет жизнь – череда масок, успешных и не очень, милых и отвратительных, забавных и раздражающих, пустых и со смыслом, равнодушных и участливых, но любая из них пугает. И если бы не Рональд, в один прекрасный день обнаруживший его в библиотеке Университета, так все и было бы. Хорошо быть одному и ни о ком не думать, не заботиться, не беспокоиться. Это затягивает и с возрастом становится любимым разношенным пальто, которое не хочется снимать. И чем ты старше, тем все больше похож на Макондо[4]. Покрываешься патиной отчуждения, зарастаешь джунглями пустышек, теряешься в снах и нерастраченных чувствах – и в конце концов истлеваешь в ловушке, в которую поймал сам себя. В ловушке под сладким и пугающим именем Одиночество. Иногда собственная мать пугала его, однако со временем начала вызывать лишь раздражение и тоску. Он, к сожалению, слишком хорошо помнил ее другой. И возможно (только возможно, и вообще, оставим это фрейдистам и прочим любителям копаться в чужих мозгах) именно ее тогдашний образ он неосознанно стремился воссоздать каждый раз, как надевал платье и усаживался перед зеркалом, чтобы накраситься. Марк отправляется в клуб. А его мать остается в кресле у окна. В ее руках замерла раскрытая книга. Она распахнута все на том же месте, что и десять лет назад. С тех пор, как дошла до этой страницы, Пенни не прочитала ни слова. Шероховатая, чуть пожелтевшая от времени бумага ощущается несомненной реальностью. Каким-то странным образом успокаивает ее. Перед тем, как («Убирайся! Слышишь, ты, тупой козел! Он просто ушел. Он так пошутил... Он любит шутить...») перевернуться на стареньком "вайпере" и раскидать по шоссе несколько футов своих внутренностей и умных мозгов, Патрик все же издал книгу. Свое исследование легенд, преданий и мифов, в котором доказывал, что фейри несомненно существуют, и два мира – людей и фей – постоянно соприкасаются. Пенни как раз начинала ее читать... А теперь вот сын до такой степени напоминает отца, что она сама не знает, чего же ей хочется: чтобы он никогда не рождался, навсегда ушел из ее дома или заменил ей ее восхитительного и такого непонятного мужа? Мысли, подобные последней, пугали ее и заставляли все отдаляться и отдаляться от единственного человека, который, возможно, помог бы ей, если бы она не отталкивала его так старательно. Сейчас, когда она сидит у окна, она напоминает самую обычную женщину в самом обычном доме. И прохожему с улицы, видящему, наверное, только ее голову, жизнь Пенни кажется точно такой, как у множества соседей на тихой Монетной улице. А снег продолжает идти. Ему нет дела до людей. Он глушит все шаги, звуки и, кажется, даже мысли. Машины, укрытые под ним, похожи на диковинные диванчики. "Фольксваген-жук" соседа О'Брайенов, мимо которого как раз проходит Марк, напоминает старый дисковый телефон. У домов выросли пухлые валики засыпанных оград-кустов. Миссис Хокли из дома напротив наконец-то пробурила скважину в сознание своего мужа, залитое футбольной эйфорией, и бедняга Коул счищает снег с гаража, мрачно размышляя о том, что потом придется еще раскапывать дорожки, и к тому времени, как он управится с этим, матч кончится. Но мамаша О'Брайен не замечает всего этого. Вряд ли она заметит, даже если перед ней промчится сам Финн МакКулл[5] в сопровождении Гарма[6] и Санты. Ее мысли точно так же далеки от реальности, как эти существа. Поэтому мы оставим ее. Нам было необходимо познакомиться, чтобы побольше узнать о Марке, но теперь мы, уж конечно, не вернемся в ее унылый дом, чтобы иметь сомнительное удовольствие глазеть на ее весьма сомнительные прелести. __________________________________________ [4] Г.Г. Маркес, "Сто лет одиночества". [5] В Ирландии Финн МакКулл считается предводителем Дикой охоты. В средние века миф о дикой охоте был распространен в основном в Германии. Считается, что миф распространялся "по стопам" христианства. В более поздний период миф о дикой охоте был зафиксирован также в Ирландии, Великобритании, Дании, Швеции, Норвегии. Отголоски легенды были зафиксированы в Англии в 1950-х годах, вариант о "Роге дикой охоты". Дикая охота – группа призрачных всадников-охотников со сворой собак. Происхождение легенд о ней несет норвежские и тевтонские мифологические корни. [6] Гарм (др.исл. Garmr) – в германо-скандинавской мифологии огромный четырёхглазый пёс, охранявший Хельхейм, мир мёртвых, хтоническое чудовище. Гарм – крупнейший из псов (кроме Фенрира). Вой Гарма будет одним из признаков начала Рагнарёка. Во время Рагнарёка, Гарм и Тюр убьют друг друга. В античной мифологии существует аналог Гарма – страж подземного царства мёртвых пёс Цербер. Примечание 1. Про то, кто такой Санта (Санта-Клаус), я надеюсь, никому объяснять не нужно =)