Кукушонок

Семья Малоунов – неугомонные люди. Они просто обожают путешествовать. Но так как детей у них много, и не всех можно взять с собой, это довольно затруднительно. Обычно с младшими сидит кто-то из старших. Без обид – по жребию. Потому что как-то раз попробовали пригласить няню, но впредь решили этого не делать. Оказалось, что если няни по долгу службы и умеют находить общий язык со всеми детьми, то младшие Малоуны – далеко не «все дети». В отличие от большинства, в этой семье Рождество предпочитают проводить в поездках. Не стал исключением и нынешний год. Джеральду захотелось поехать в Австралию, чтобы собственными глазами увидеть тамошние рассветы и проверить, правда ли поют вечерами скалы у австралийских криков[7]. И «детский вопрос» всплыл вновь. Так уж они были устроены, эти Малоуны. Путешествия планировались заранее, а вот связанные с ними проблемы решались в последний момент. И для Рональда, предвкушавшего несколько классных вечеров (и ночей, чего уж там) в компании Марка, полным сюрпризом оказалось то, что едут они в Австралию. В любое другое время он обрадовался бы: он так об этом мечтал. Но бросать Марка одного ужасно не хотелось... Когда тот застал друга за яростной колкой дров, Рон все это ему высказал, досадливо морщась на замахе и коротко, с хрипотцой выдыхая, опуская топор. Марк огорчился. Конечно. Он ведь тоже рассчитывал на эти каникулы, причем не меньше, чем Рон. Но тот так мечтал об Австралии... И потом, это отличная возможность подружиться с Гвен Малоун, на которую почему-то не действует его очарование. – Все в порядке, Рон. И, если хотите, я посижу с вашими младшими. – Но тебе же придется тут жить! – выдает опешивший Рональд. В ответ на это восклицание Марк только кисло улыбается. И оба они знают, почему. Марк О'Брайен относится к тем, для кого продолжительное общение с малознакомыми людьми является почти непреодолимой проблемой. Он любит детей примерно в той же степени, в какой недолюбливает взрослых, но встречать Рождество в их компании все же лучше, чем с матерью, а тем более в компании упившихся сверстников. – А что плохого в том, чтобы тут жить? – Ну... Топить приходится дровами. И следить за котлом. Запирать на ночь все двери. И вообще, по-моему, следить за мелкими – такой геморрой. – Рон, ну что за выражения... Они же твоя семья. – Засранцы они, – уныло выдает Рон. Но его тон – всего лишь остатки утреннего потрясения. Перед ним засветилась надежда, подаренная человеком, в которого он к тому же влюблен, как мартовский кот. – Да брось. У нас на кафедрах куда большие засранцы сидят. Смех Марка будит пару сычей в самом углу дровяного сарая. Они поколениями живут там еще с войны. Малоуны их очень любят и никогда не прогоняют. Вместо того чтобы проснуться и улететь, птицы раздуваются, отчего делаются похожими на два мячика, с минуту светятся фосфорическим сиянием две пары глаз, а потом сон сычей становится еще крепче. Рон фыркает. Деканы у них и впрямь не блещут особыми достоинствами. По крайней мере, теми, о которых было бы известно их студентам. – Ладно. Пойдем, спросим родителей. Они как раз в запарке: все друзья и родственники уже разъехались или разъезжаются, а няни нам не подходят. Рональд складывает ему на руки несколько поленьев, сгребает целую охапку сам и ногой закрывает дверь в сарай. Они проходят через белый-белый сад, огибая пруд, и Марк отмечает, что потеплело, как часто бывает во время снегопада. Он прекрасно знает, что Рон сейчас кривит рот в гримаске, которая ему одновременно шла и не шла: этакого полунасмешливого отвращения. И делает вид, что ничего особенного не происходит, и все так и должно быть. На двери висит рождественский венок с колокольчиком, который нежно звякает, когда они входят в дом. Молодые люди сваливают дрова в поленницу и идут в гостиную, где чета Малоунов как раз перебирает в уме варианты нянь и сиделок. Время от времени Джеральд или Гвендолин высказывают свое предложение вслух, но кто-нибудь из присутствующих, включая их самих, почти сразу отвергает кандидатуру по тем или иным причинам. Входят мальчики, и вот уже на них обоих невольно смотрят в поисках свежего решения, которое еще ни у кого не навязло на зубах. Рональд даже еле сдерживается, чтобы не предложить родителям "Ментос". – Ма... Тут Марк говорит, что мог бы посмотреть за мелкими. Рон привык вообще все высказывать сходу. Так что Марку остается только робко улыбнуться и кивнуть за его плечом. Гвен замирает на месте, и с ее губ уже готово сорваться сакраментальное: «Нет, это исключено». Но она почему-то молчит. Мэри с удивлением смотрит на нее. Обычно жена брата за словом в карман не лезет. Джеральд и Рон переглядываются и понимают друг друга с полуслова, что в общем-то неудивительно, ведь они отец и сын: пора присмотреть пути отступления на случай взрыва. А взрывается Гвен быстро и очень громко. И часто болезненно для окружающих. – А ты когда-нибудь имел дело с детьми? – наконец неохотно спрашивает она вместо этого. – Да, миссис Малоун. Я сидел с соседскими близнецами. Вы знаете, детьми мисс Рачовски. – Вот как? Ну что же... Думаю, нам нужно поговорить. Наедине, разумеется. Изогнув бровь, она тяжело смотрит на мужа и старшего сына, собравшихся последовать за ней. – Идем со мной. Марк слушается, но когда в дверях видно уже только его спину, складывает пальцы колечком, показывая Рону, что все в ажуре, в чем сам он, конечно, далеко не так уверен. Гвен приводит его в их с Джеральдом спальню. Марк с любопытством оглядывается. Эта комната разгорожена надвое. В нише прячется внушительная кровать, а у окна стоит рабочий стол мистера Малоуна. Сувениры, привезенные из поездок, развешаны по стенам, стоят на полу, на полках, на столе и подоконнике, но все вместе вовсе не создает впечатления хаоса или беспорядка. Все настолько продумано, что помещение кажется сказочной пещерой... – Сколько тебе лет? Он едва не пропускает этот вопрос, засмотревшись. – Девятнадцать. Под ее испытующим взглядом ему неуютно. Он чувствует, что она не доверяет ему, почти ненавидит. Или очень хочет ненавидеть. «Интересно... Был бы я девушкой, она ко мне так же отнеслась?» Что-то подсказало ему, что да, так же. Если не хуже. Такая уж она. – А с моим Роном как познакомился? Это «моим» неприятно его колет, но Марк помнит, зачем сюда пришел. И помнит, что от этой женщины зависит очень многое. – Мы занимались в одном библиотечном зале. Глаза ее сощурились, но он успел увидеть в них удивление. – А мне он совсем другое рассказывал. Будто сбил тебя с ног в коридоре Университета. – Я не... Но он – да. Он вдруг вспоминает тот хмурый, очень слякотный день, не задавшийся с самого утра. Марка выгнали с очередной работы (он тогда подрабатывал официантом), он едва не попал под машину, ему отказали в досрочном поступлении, и в довершение всех бед какой-то кретин врезался в него, когда он выходил из деканата. Синяк – огромный, лиловый – не сходил потом с задницы недели три. – Так это был Рональд? Он вдруг улыбается. И тут же чувствует, как расслабляется, смягчается Гвен. Что бы он ни сказал сейчас, ей это явно пришлось по нраву. – Совсем забыла. Как твоя мать? Рон его предупреждал, что Гвендолин несильна в дипломатии и переводит разговор на другую тему, если чувствует себя неловко. Даже если новой темой ставит собеседника в еще более неловкое положение. – Как и прежде, – уклончиво отвечает он. – Она здорова. – Ну, это славно. А она не будет возражать, если это время ты проведешь вне дома? – Нет. Вовсе нет. Про себя Марк думает, что вряд ли она хотя бы просто заметит его отсутствие. – Ну... В таком случае, я думаю, вряд ли с моей стороны будет разумно не согласиться. Я знаю, что ты учишься, а студентам денег вечно не хватает. Ты ведь не откажешься от небольшой платы? Он в изумлении смотрит на нее. Гвен это не то смутило, не то разозлило. Прежде, чем он успевает что-то сказать, женщина отмахивается от него. – Разумеется, я знаю, что у тебя есть работа. При слове «работа» она кривит губы. Едва заметно, но он все же это замечает – это знакомая гримаса, Рон взял ее от матери. – Но, насколько я понимаю, из вас двоих работаешь только ты, а сидеть с детьми подразумевает и то, что несколько клубных вечеров ты не сможешь выйти на работу. Так что я не желаю слушать твои возражения. Ну да. Миссис Малоун – практичная женщина. А ему не пришло в голову, что вечера ему нужно будет проводить с детьми. Ничего страшного, с администратором он договорится... Гораздо важнее, что мать Рона, кажется, начинает относиться к нему хорошо. Конечно, этим он немало обязан тому, что в городке в той или иной степени все друг друга знают и имеют хотя бы общее представление о том, кому и что можно доверять, но все же... все же... – Бабушка Розали уедет вечером двадцать третьего. Мы – на следующий день. Будет хорошо, если ты с вечера двадцать третьего и переберешься к нам. Мы с Мэри все тебе расскажем и покажем. От волнения у него пересохло во рту, и Марк может только кивнуть. – Ну хорошо. Иди. Гвен улыбается. Потом еле заметно хмурится, словно недоумевая, что на нее нашло. Но потом пожимает плечами. О’Брайаны хорошие люди, пусть и со странностями. Да и Марк явно серьезный молодой человек, несмотря… несмотря на все. А юноша поспешно покидает комнату, словно перепуганный олененок. И Рон, и Джеральд – оба испускают боевой клич, когда радостно улыбающийся Марк сообщает им новость. Но, пожалуй, больше всех радуется бабушка Розали. Просто она слишком стара, чтобы так кричать. И уж тем более слишком стара, чтобы прыгать, как самые младшие из ее внуков. Поэтому она лишь гладит кота, делая вид, что и не сомневалась в успехе затеи мальчиков. И, разумеется, никто вновь не обращает на старую женщину (сейчас принято говорить «женщина почтенного возраста») никакого внимания. Так уж устроены люди, что не придают значения словам и поступкам детей и стариков. Дом поскрипывает под тяжестью снега. Кажется, что он тоже чему-то радуется. Живая идиллия. Рон угощает Марка чаем, ему даже удается уговорить его (и мать) остаться переночевать. В понедельник в клубе выходной, поэтому О'Брайен соглашается. Когда детям сообщают, кто проведет с ними рождественскую неделю, они относятся к этому по-разному. Джимми и Рози рады-радешеньки. Майло пожимает плечами – ему все равно, лишь бы не трогали его дорогущую обожаемую игровую приставку. А вот Ингрид настроена критически. Она неоднократно слышала по телевизору, что гомосексуалисты пристают к маленьким мальчикам, и не понимает, как мама могла это позволить. Естественно, свои возражения она держит при себе. И в общем-то правильно делает. Ночью Рональд рассказывает Марку анекдоты. Не потому, что ему так уж хочется его смешить, а скорее из-за того, что у него никогда ничего не было с парнями, и он страшно боится все испортить. Впервые ему приходит в голову, что, быть может, это не влюбленность и не развлекуха на один раз. На его месте большинство остановилось бы. Но Рон храбрец и честности ему не занимать. В конце концов, иначе он сейчас лежал бы в постели вовсе не с Марком, а с Тришей Кайл с соседнего потока, верно? И внутренний голос откликается эхом: верно. Марк это не менее хорошо понимает. И поэтому тоже колеблется: пути назад не будет. А потом все внезапно комкается, превращается в карусель из мыслей, звуков дыхания и шорохов одежды и постельного белья. В кромешной темноте слышно приглушенное «шлёп», и тут же – двойное смущенное «извини». – Дай сюда! – наконец не выдерживает Марк. Снова слышно шуршание, треск фольги. Можно предположить, что он достает презерватив, но точно сказать, конечно, нельзя. Бормотание. Тихий вздох. Чей-то смешок. «Придурок, подожди, это же больно.» – «Ну и плевать.» Задушенный подушкой стон. Хриплое дыхание. Мимо дома проезжает автомобиль запоздалого завсегдатая "Дядюшки Заворотник". На мгновение свет фар вытягивается по потолку. Марк вжимает Рона в постель, с его лба срываются градины пота, мешаются с капельками, выступившими на груди Рона. Опять темнота. «Потерпи.» – «Да я уже... ох...» Скрип кровати. Скрежет зубов. И вскрик-выдох в кровать... – Прости, – слышится смущенный голос Марка. – Я... давай вот так. И снова – дыхание. Хриплый стон в ладонь. И – очень быстро – новый тихий всхлип. Рональд тянет Марка на себя, целует солоноватые от семени губы. И некоторое время они лежат и ни о чем не думают. Кровать слишком узкая для двоих, но это их не особенно заботит. Весь прикол-то не в кровати. – Курить хочется – страсть. – Курить вредно. – Скажи уж лучше – мама не одобрит. – А почему, кстати, у вас только на первом этаже можно курить? – Не знаю. Мать против, правда же. Говорит, потом уснуть не может. Марк кивает. И сам не понимает, как умудряется соскользнуть в дрему, хотя обычно долго не может заснуть, если рядом кто-то есть. И когда Рон осторожно приподнимает его, перекладывая, он уже крепко спит. Не просыпается даже когда Рональд притискивает его к себе, как плюшевого медвежонка. На улице снег на время остановил свое падение, и дом прислушался. ___________________________________ [7] Крик (водоток) – название пересыхающих рек или временных водотоков в Австралии.