Кукушонок

По улице гуляет ветер. А у дверей Малоунов стоит корзинка – тепло укутанная, большая, с крепкими ручками. Оттуда доносятся звуки, в которых любой человек признал бы жалобное похныкивание ребенка. Она появилась на крыльце между пятью и семью часами утра. Мистер Малоун, выходивший покурить тайком от жены, давно уже спал рядом с ней, а молочник еще не приходил. Но когда же именно эту корзинку поставили возле дома и (главное!) кто это сделал? Вряд ли на Осенней аллее кто-то видел это. Ведь утром, как известно, люди спят всего крепче, подсознательно заранее сопротивляясь звонку будильника. Если мы приподнимем одеяло, то увидим, что ребенок не так уж и мал, ему два, а то и два с половиной годика. И для такого крепыша у него удивительно (противный) тоненький голос. И ужасно громкий. Вполне достаточно для того, чтобы разбудить соседского пса. И тот присоединяет к плачу свой хриплый брех. В конце концов снаружи появляется Гвендолин, собирающаяся ехать за провизией. Несколько мгновений она удивленно смотрит на подброшенный сюрприз, а потом срабатывает материнский инстинкт: она берет корзину и уносит ее в дом. Через несколько минут все Малоуны на ногах, кроме Рональда и Марка, которые по понятным причинам еще спят. Ребенок уже сидит в корзине, ухватившись за края, и оглядывает собрание, словно король на именинах. И вновь он не нравится только одному человеку. Ингрид он напоминает что-то плохое, увиденное когда-то, быть может, во сне. И ей идея матери оставить ребенка кажется глупой. О чем на этот раз она сообщает прямо. Гвен с изумлением смотрит на дочь. Обычно девочка тащит в дом все, что подберет на улице: котят, щенков, голодных мальчишек, с которыми играет в войну. Но сейчас она смотрит на ребенка с плохо скрываемым отвращением. Тот же тянется к ней, и когда касается ее, Ингрид отступает от стола и прячет руки за спину. – Но дорогая... Сегодня почти наверняка все закрыто. Мы же не можем оставить его на улице. По мнению Ингрид, именно так им и следует поступить. Но она сама не понимает, почему до такой степени в этом уверена. – Мне кажется, нам нужно спросить Марка, – хмурится Джеральд. – В конце концов, это ему в случае чего с ним... хм... разбираться. А вдруг он вообще откажется? Ведь речь шла о взрослых детях... Ну, во всяком случае, сознательных. Я надеюсь. Смутившись, он умолкает. Гвен-то уверена, что даже если Марк вдруг никогда не имел дела с совсем маленькими детьми, то Ингрид ему поможет. Но дочь так странно отнеслась к ребенку... К ним обоим, к удивлению матери. – Всем доброе утро. Рональд улыбается расслабленной улыбкой, вид у него донельзя довольный. Гвен замечает и его искусанные губы, и засосы у него на ключицах, но молчит. В этой семье недовольство и возражения по столь щекотливым поводам принято высказывать наедине. Так что она только надеется, что мальчики не забыли о презервативах. Тем временем Рон обнаруживает подкидыша, и через несколько мгновений тот уже обнимает юношу за шею. – Вы чего стоите? У него же пеленки мокрые. Гвен становится стыдно. В самом деле. Как девчонка неразумная. – Дай его сюда. Она несколько сердито отбирает ребенка у сына. Вскоре уже весь дом обустраивает пустующую комнату, кроме Марка, бабушки Розали и Ингрид. Бабушка спит в своем кресле у камина. А Ингрид пробралась в бабушкину комнату и сидит на кровати, обняв колени и глядя в угол, упрямо сдвинув брови. Как это всегда бывает в детстве, разом припоминаются все обиды и недоразумения. И наконец из ее глаз капают слезы, которые она сердито утирает кулаком. Тем временем шум будит Марка. Он сладко потягивается. В первую минуту он долго разглядывает комнату, пытаясь понять, как здесь оказался. Потом улыбается, вспомнив прошедшую ночь. И поскольку Рона нет, он недолго остается в постели. Всю сознательную жизнь он не позволял себе длительных сомнений и пустых переживаний, вот и теперь прячет опасения поглубже и выходит из комнаты. В округлом холле тесно: Малоуны таскают вещи, мебель и белье. Марк как раз успевает разминуться с Кейти, чтобы тут же едва не на цыпочках зависнуть над Джимми. – Привет. Джимми весел, кажется, в его слегка щербатой из-за выпавшего зуба улыбке сосредоточилось разом все грядущее Рождество. – Привет. А что это у вас тут стряслось? – Нам подбросили ребенка, – отвечает вместо него раскрасневшаяся Мэри. Марк едва успевает подхватить из ее рук перину с подушками и удержать ее саму. Мэри чопорно благодарит его, представляя, каким унижением было бы упасть на глазах молодого человека. – Ребенка? – Ну да. Представляешь? – отвлекает его голос Рона. Тот, похоже, всем доволен, а утреннее происшествие повеселило его еще больше. – Ма обнаружила под дверью вот этот подарочек. Ты уже имел дело с двухлетними детьми? – Да. Марк растерянно смотрит на Малоуна. Неужели тот серьезно? – Ммм... Знаешь, нам очень неудобно, но что если мы попросим тебя и за ним тоже присмотреть? Марк некоторое время серьезно прикидывает свои шансы остаться в живых. Потом медленно кивает. – Ладно. Я думаю, мы справимся. Правда, Джимми? Он подмигивает брату Рональда, который с восторгом подмигивает ему в ответ. – Уверен? То есть, я имею в виду, что тебе точно этого хочется или ты из вежливости? – Я уверен. Марк спокоен и вполне серьезен, и это убеждает Рона лучше любых заверений и уговоров. И все же что-то не дает ему покоя. Но оформиться в полноценную мысль не успевает из-за появления матери, которая атакует Марка тем же вопросом, на который тот отвечает аналогичным образом. И мысль убегает от Рона куда-то в страну Неподуманных мыслей, словно перепуганная мышь, и прячется так глубоко, как только может. Тогда он говорит себе, что все в порядке. Потом он будет удивляться собственной беспечности, но сейчас ничего еще не знает об этом. Миссис Малоун наконец уезжает в магазин, прихватив с собой Кейти, и на некоторое время в доме воцаряется спокойствие. Чистый, сытый найденыш водворен в свою временную спальню, а Ингрид помогает рассеянному мистеру Малоуну собирать чемодан, и ей некогда. Рону и Марку тем более ни до кого. Они выпросили у Мэри ключи от ее старенького фордика и поехали в дом О'Брайенов, чтобы привезти некоторые вещи, которые могут понадобиться, пока Марк будет жить с детьми. Джимми играет в комнате найденыша старыми игрушками. Они принадлежали его бабушке Розали. Сейчас таких уже не делают. Там и странные пупсы в огромных воротниках, и механические паяцы, и небольшая коллекция домиков, что как настоящие – внутри можно даже разглядеть крохотных взрослых, детей, собак, кошек и даже канареек! Все это сделал отец бабушки Розали – игрушечных дел мастер, и таких вещей в давние времена не было даже у королевских детей. Поэтому Джимми перебирает их, словно величайшие сокровища, каковыми они, собственно, и являются. Разве понять нам, рожденным двумя-тремя поколениями после Второй мировой, нам, детям глобализации и телекоммуникаций, что за игрушки это были? Они заставили маленького мальчика забыть, что в комнате кроме него кто-то есть. И он не замечает, как пристально, совсем не детским взглядом смотрит на него найденыш, с какой жестокой, почти плотоядной улыбкой он схватился за прутья деревянной кроватки и поднялся на ноги. Хотя, быть может, нам это только кажется. Дети плохо контролируют выражение лица, и порой гримасы младенцев могут попросту напугать. Да к тому же, этому ребенку уже пришлось кое-что повидать – причина достаточная для того, чтобы в два года взгляд его казался по-взрослому мрачным. Но Ингрид, вошедшая в комнату, вовсе так не думает. – Джимми, идем. Пора завтракать. Голос ее звучит так, что младший брат не осмеливается ослушаться, бросает игрушки и спускается вниз. Мы, конечно, знаем, что там они будут просто завтракать, поэтому остаемся. Мы смотрим на младенца и понимаем, что он и нам не нравится. Хотя практически невозможно объяснить, что же в нем такого отталкивающего, помимо этого странного взгляда. У него два глаза, два уха, по две руки и ноги, нос, рот. Надо лбом волосы слегка вьются. И все же в нем есть что-то неправильное. И если бы Ингрид увидела, что как только в комнате никого не осталось, ребенок самостоятельно поднял решетку, добрался до пупса и вернулся, она тут же выкинула бы его на мороз подальше от дома. Пупс, видно, очень приглянулся подкидышу, потому что он уложил его рядом с подушкой и затих.