Кукушонок

Чем или кем бы ни было это существо, в прыти ему не откажешь... Марк думал выпрыгнуть на улицу и побежать, а вместо этого проваливается в сугроб выше колена. Импровизированный кенгурятник оттягивает плечо и вдавливает его еще глубже в снег. Легкий же на ногу фейри следов – и тех почти не оставляет. Марк досадливо морщится, сообразив, что кинулся за ним как был – в тапках. Они так и остаются где-то в сугробе. А Марк несется прямо к сараю, закусив губу от холода, мгновенно забирающегося в носки и обдающего ноги ледяными плевками с каждым новым шагом. В мозгу стучит только одна мысль. Я. Тебя. Сделаю. Отродье. ... А в зеркале ему на несколько мгновений почудилось лицо отца. Словно тот смотрел и одобрительно кивал, кривя рот в усмешке, как делал всегда, когда Марку удавалось придумать или изобрести что-то необычное. Наваждение? Мираж? Марк всегда немного злился на отца. Но не в этот раз... Хлопает дверь. С карниза сыплется труха. Марк хватается за ручку, врывается в сарай и поспешно задвигает засов. – Ну вот ты добрался, Внутри оказался. И что же теперь, Когда заперта дверь? Марк медленно освобождает Джимми из колыбели, старательно не глядя в глаза ни ему, ни оборотню. Сам не знает, почему именно так, но ему это кажется правильным. – Я выполнил твои условия. Верни ребенка в его тело. В ответ фейри издевательски хихикает. Кажется, ничего не происходит, но, не успевает Марк и глазом моргнуть, как тельце в его руках наливается тяжестью, становится невыносимо горячим, извивается, и вот уже Марк О'Брайен силится оторвать руки, отбросить это от себя – кажется, с ладоней сейчас полезет обугленная кожа. Юноша беспомощно оглядывается, замечает Джимми, расширенными глазами наблюдающего за происходящим. – Засов! – кричит ему Марк. – Отопри дверь и беги! Беги в дом, Джимми! Словно во сне – Джимми делает крошечный шажок к выходу, не сводя глаз с рук Марка. Затем другой. Юноше начинает казаться, что пахнет паленым мясом, и он глухо стонет, сцепив зубы. Существо, которое он держит, начинает скользить – все быстрее и быстрее. Не как змея или рыба, а так, словно в нем вовсе нет костей. Удержать его невозможно, и Марк делает то, что и следовало сделать с самого начала: отшвыривает эту мерзость от себя, подхватывает Джимми и бросается в холодный сад, в снег. Спиной, затылком, всем телом он ощущает, что за ними гонятся. И совершает самое нелепое, что приходит ему в голову – добегает до пруда, видит полынью и прыгает туда вместе с ребенком. И похоже, это решение является единственно верным. Над головами у них проносится с ревом что-то огромное. Почти бесконечное. Вода у поверхности ощутимо нагревается... Если спросить любого человека, почему он делает то-то или то-то, вряд ли он вам ответит... Обычно это лежит за гранью логики. Они погружаются еще глубже. В кожу впиваются сотни ледяных игл, и на несколько секунд Марк теряет всякое понятие о том, кто он, где он и что здесь делает. В воде ничего не видно, не слышно ни звука, и, достигнув дна и оттолкнувшись от него, юноша инстинктивно стремится вверх, хотя одежда и Джимми так и тянут его обратно. Ему все же удается вынырнуть, но тут он с ужасом понимает, что того места, где он прыгнул в воду, нет. Тогда Марк прижимает нос и рот ко льду, втягивая тот воздух, что всегда в небольшом количестве прячется между водой и льдом. Таким же образом заставляет дышать и Джимми. В голове колотится паника: не вынырнешь, погибнешь сам и утопишь ребенка. «Давай, Марго, думай же, думай!» Но все мысли убивает безжалостный холод. И все никак не удается найти полынью. Рональд терпеливо выслушивает сбивчивый рассказ брата и сестры, которым уже все равно, поверят ли им. Видно, что их просто распирает изнутри. И поскольку остановить этот поток слов попросту невозможно, Рону ничего не остается, кроме как дождаться его окончания, чтобы услышать наконец ответ на интересующий его вопрос: где Марк и Джимми. Пусть и до крайности сложно было это сделать, но Рон знает о Марке О'Брайене несколько больше, чем другие, поэтому совершенно не удивляется. Для него не становится сюрпризом и четверостишие-загадка о троих. – Сидите тут. Он выходит вслед за Марком. – Почему все обращаются с нами как с маленькими? – наконец возмущается Майло. Рози ему не отвечает. Она карабкается по лестнице наверх, в комнатку, в которой есть не занесенные снегом окна. Рон с некоторым трудом прокладывает себе путь через заснеженный сад. Он замечает распахнутую дверь сарая, кровь на снегу вокруг и бросается туда. Кажется, его не особенно удивляет, что там никого нет, кроме двух сычей, чьи зеленые зрачки-луны сверкают на потревожившего их покой человека. Не похоже, чтобы кто-то тут вообще был со вчерашнего дня. Однако Рон все равно поднимает с полена топор и быстрым шагом направляется к пруду. Когда Рональд был маленьким, он кое-что узнал про этот водоем. И с тех пор не подходил к нему сам и запрещал приближаться туда братьям и сестрам. Про себя он называл тех, кто ему тогда встретился, шептунами. И в то время как рациональная часть его пребывала в полной уверенности, что это ему померещилось из-за воды, налившейся в уши, другая половина сознания была абсолютно убеждена в обратном. Шептуны были. И они были опасны. Он достигает водоема и останавливается. Как он и боялся, лед крепкий и очень толстый. За время их отсутствия пруд затянуло целиком. «Не закрывай того окна... Марк, держись. Я сейчас. Я уже здесь.» Рон стаскивает куртку, бесстрашно шагает с берега и начинает сметать снег в том мест, где, как ему кажется, раньше была полынья. В висках у него стучит и под языком горчит то же самое ощущение, что днем раньше преследовало Марка: скорее, иначе будет поздно. Только в отличие от любимого Рон знает, почему... Перед глазами у Марка понемногу начинают расплываться цветные круги, и все тяжелее становится держаться у льда: одежда и ослабевший Джимми кажутся неподъемными, и он продолжает бороться уже только из упрямства. Он лишь изредка прижимается губами ко все больше оттаивающей дырочке во льду. Все остальное время он подталкивает снизу мальчика, не позволяя ему наглотаться воды. Все холодеющими пальцами Марк нащупывает, как неровно, слабо бьется сердечко Джимми: ребенок замерзает. Максимум, что у них есть – пять минут. «Видимо, я и впрямь в отца – всем приношу несчастья.» Внезапно он вздрагивает. Под панцирем, сковавшим пруд, сумрачно, но Марку кажется, что он только что увидел, как... «Не паникуй, Марго, Богом молю, только не паникуй...» ... или все пропало. Он знает. Но ему в уши упрямо ломится назойливый (шепот) звук. «Это кислородное голодание. Не вздумай бояться и выдумывать себе всякие страсти!» Но (шепот) звук складывается в слова, от которых у Марка опускаются руки. Наш. Один. Беспомощный. Нет спасения. Наш. Один. И кругами... Некуда.

Бежать.

Наш.

Наш. Один.

Беда.

Пришла.

Чужак. Один.

Один.

Один.

– Не-е-ет!!! Марк со всех сил толкается ногами, всплывает к поверхности и, выгнувшись, ударяет спиной в лед. Затем снова. И снова. Расходуя последние силы. Застывшее полотно воды слабо трещит. Слишком слабо. Но этого потрескивания достаточно для Рона, по счастливой случайности стоящего совсем рядом с этим местом. Он бросается туда и обухом бьет по льду. Больше он не торопится: он старается не задеть Марка и брата, надеясь лишь, что они оба живы и невредимы. Он успевает как раз вовремя, и почти обезумевший от страха и отчаяния О'Брайен практически выбрасывает Джимми вверх, прямо Рону в руки. Тот не тратит времени зря. Он прекрасно знает, что Марк большой мальчик и сумеет о себе позаботиться и не хотел бы, чтобы его усилия были потрачены зря. Поэтому он прижимает братишку к себе, заворачивает в свою куртку и бегом бросается к дому. Позади Марк с трудом втаскивает свое, ставшее таким неподъемным и непослушным, тело на край полыньи. Некоторое время он лежит без движения – хотя рукам и лицу невыносимо больно от морозного воздуха, он кажется Марку сладким и самым желанным в мире. Затем он заставляет себя подняться и, пошатываясь, бредет по следам Рона в тепло. Стараясь не думать о том, что было бы, если бы они не вылезли, если бы Рональд вовремя не догадался... «А как, к слову, здесь оказался Рональд?» Марк спотыкается, едва не падает, насилу отыскивает вход и вваливается в дом. Как только он закрывает за собой дверь, ноги перестают его держать, и юноша сползает по стенке. По контрасту деревянный пол кажется ему горячим. Откуда-то уже пахнет чаем, ромом и какими-то цветами... Марк слабо улыбается и закрывает глаза.