Ради любви и ради славы

Выражение лица Дина способно убивать. Сэм достаточно легко может поставить себя на место брата. Джон тоже был похищен, и они все еще ищут его, чтобы вернуть. Но все стало намного серьезнее и сложнее, чем поиски пропавшего отца. Сэм думает, а что если бы на месте Кастиэля была бы Джессика, и от одной мысли об этом вскипает кровь. Это не означает, что Джон менее важен, чем их любимые. Но у Дина не было никого многие годы, и потерять Кастиэля, когда он только его нашел... Сэм может его понять. — С ним все будет хорошо, — говорит он, стараясь, чтобы его голос звучал ободряюще, — ты видел, на что он способен. Если кто-то из них слишком распустит руки, Кас надает ему по заднице. Дин неловко, из-за связанных рук, пожимает плечами. Больше они не произносят ни слова. Их караван пересекает безразличную, широкую пустыню. Здесь нет дождя, нет облаков, и над головой мерцают звезды, пока они проходят одну милю за другой. Пустыня холодная и безжизненная. Тишину нарушают лишь автомобили и танки, следующие к берегам Кифта. В автомобиле впереди них разговаривают Бэла и Экхарт. Сэм может слышать ее смех, вызывающий у него ярость. Сэм опасается, что СС знает уже достаточно, чтобы принести непоправимый ущерб. Если они знали об их путешествии в Кифт, то что еще им известно об артефакте? У них был шпион, докладывающим им о Винчестерах. Тем не менее, их идея о том, где находится анкх, может быть ошибочной, и, учитывая, что они находятся в плену, Сэм очень надеется, что Динова привязка анкха к мифу была неверной. Приоритеты установлены, и задача держать нацистов подальше от оружия, способного принести им победу в войне, находится на самой вершине списка. Кастиэлю и Джону придется ждать столько, сколько потребуется, хоть такое положение дел и причиняет боль ему и брату. Бесконечное царство песка, неба и холода накрывает ночь. Веревка жжет запястья, и нерадостные размышления так же не способствуют хорошему самочувствию. Он устал, голоден, и то и дело проваливается в дремоту. Сэм понятия не имеет, как долго они были в пути, проваливался он в сон или же нет, но машины наконец останавливаются около лагеря. Среди палаток и костров мельтешат солдаты, и дюжина из них направляется к машине, в которой их привезли. Сэм слышит музыку, непрекращающуюся немецкую речь, и уверен, что откуда-то слева доносится французский язык. Ни он, ни Дин не говорят ни слова, пока их вытаскивают наружу и ведут к лагерю. Сэм старается не спотыкаться, затуманенный сном мозг делает его неуклюжим. Он морщится, когда в ботинок попадает песок. Им недолго удается насладиться теплом от костров, их ведут подальше от оранжевого пламени, к более темному и уединенному месту в хорошо охраняемой зоне. Солдат буквально наступает Сэму на пятки, уделяя больше всего внимания именно ему. Он бы фыркнул если бы не пистолет, прижимающийся к нижней части спины. На лице Дина все еще видна жажда крови. Он выглядит смертельно опасным, даже в темноте, и Сэм задается вопросом — солдаты держатся от него на расстоянии, потому что думают, что он безвреден по сравнению со своим более крупным братом, или потому что боятся его. Если верно последнее, то они поступают разумно, держась подальше — Дину не нужны нож или пистолет, чтобы нанести тяжелые увечья. Когда они достигают большой палатки, самой крупной из тех, что Сэм здесь видел, им навстречу выходят до зубов вооруженные охранники. Плотный человек приветливо здоровается с солдатами и офицерами, стоящими за ними, но его взгляд становится жестким, когда он переводит его на Сэма и Дина. По сравнению с Винчестерами он кажется маленьким. — Герр Фюрер шлет вам самые теплые пожелания. У Сэма от лица отливает кровь. — Он желает вам удачи и надеется, что ваши поиски увенчаются успехом, — говорит он и отступает в сторону, открывая вход а палатку, — генерал Экхарт ждет вас. Сэм еще никогда не чувствовал такого облегчения, как сейчас, когда понимает, что Гитлера в этой проклятой палатке нет. Он может сказать то же самое и о Дине, если его: "сукин сын" хоть что-нибудь, да значит. Изнутри палатка напоминает музей или, что еще хуже, библиотеку, достаточно хорошо знакомую Сэму. Он узнает некоторые из артефактов, книг и знамен, украшающих стены и столы. Гобелен с танцующими скелетами подтверждает его подозрения. На полу стоят фонари, и тепла от них достаточно, чтобы почувствовать себя комфортно. Воздух наполняет аромат чая. За столом сидит Экхарт, рассматривающий карту, он ведет циркулем по Сахаре и бормочет под нос, прежде чем записать координаты в блокнот. Сэм и Дин переглядываются, после чего вновь поворачиваются к нему. — Позор, что приходится прибегать к таким жестким средствам связи, господа, — говорит Экхарт, не отрываясь от своего блокнота, — мне понравился бы более цивилизованный подход. После взмаха его руки охранники перерезают веревки, стягивающие их запястья, и усаживают их на ближайшие свободные стулья, удобно стоящие перед столом Экхарта. Сэм морщится и потирает руки, хмуро смотря на разметки на карте. — Могу я предложить вам выпить? — наконец, с тщательно выверенной улыбкой, Экхарт поднимает на них взгляд. Он встает на ноги и подходит к шкафу, беря бутылку американского бурбона. Несмотря на отсутствие ответа, он приносит три стакана, ставит их на стол и наполняет, — пожалуйста, я настаиваю. Экхарт выглядит невозмутимо, беря свой стакан, вновь садясь, откидываясь на спинку и снимая шляпу. — Людвиг передал вам сообщение герр Фюрера, и я к нему присоединяюсь, — подняв стакан, он вежливо склоняет голову, — мы все люди, посвятившие себя изменяющейся истории этого мира, так как являемся его частью. Война — оружие, предназначенное, чтобы держать народ в страхе, направляя на нужный путь. Она истощает экономику бедных, приносит выгоду богатым. По существу, это лишь игра. То, чего хочу я, чего хочет Адольф, так это объединения всех, достойных нового, безупречного мира. Мы хотим безопасности для наших родных и близких. Сэм, Дин, не говорите мне, что не добиваетесь того же. — Самодовольный ублюдок, — на удивление спокойно говорит Дин, несколько пугая этим Сэма, — ты и твой Фюрер можете катиться к черту. Сэм не поправляет брата, так как чувствует то же самое. Вместо этого он кивает в знак согласия. — История повторяется, — говорит Сэм, сильнее запахивая куртку. Несмотря на фонари, здесь достаточно холодно, — добро и зло, это лишь вопрос перспективы. Не бывает черного или белого, только оттенки серого, вам скажет это любой историк, господин Экхарт, — Экхарт одобрительно кивает, и Сэм продолжает, — Во время американской войны за независимость против Короны повстанцы были преступниками, отказавшимися стать цивилизованными людьми. Для них же лоялисты были властолюбивыми ублюдками, желающими обескровить колонии. И обе армии грабили, насиловали и убивали. Теперь, столетия спустя, мы стоим здесь, и как вы думаете, кто же был прав в той войне? — Америка, конечно, — посмеивается Экхарт, как будто этот ответ — самая очевидная вещь. — Знаете ли вы, что североамериканские колонии были одними из самых богатых земель в семнадцатом веке? Не было горожан, но была земля. Вот в чем смысл истории — она, как правило, показывает вам общий результат. Повстанцы выиграли войну, противники бежали, и век спустя богатые стали богаче, а бедные беднее. Жизнь, свобода и стремление к счастью имеют свою цену. — Вы так считаете? — Он так считает, — говорит Дин, сцепляя вместе пальцы, — он считает, что через сто лет люди будут оглядываться на эту войну, и увидят они террор, устроенный немцами. Потому что вы проиграете, потому что мы не позволим вам одержать вверх, и вы, сукины дети, будете черным пятном в книгах по истории. Ваш Фюрер, ваше гестапо, ваше СС — не что иное, как мусор, и не совершили ничего, кроме убийства невинных людей. Вы смотрите в дуло пистолета. Поэтому позвольте сказать вам кое-что: карма — это сука, и она красиво и со вкусом вас трахнет. Сэм сардонически ухмыляется: — Согласен с Дином. — Очаровательно, — бормочет Экхарт в наступившем молчании. Видит Бог, плохая идея раздражать их похитителя, но Сэм ощущает острое чувство удовлетворения, и не может удержаться от самодовольства. И он знает, что Дин испытывает то же самое. Но Экхарт выглядит так, будто все сказанное прошло мимо его ушей, и он не слышал ни слова из того, что только что сказал Дин. — Я вижу, что в этом вопросе наши мнения расходятся, но не все умы мыслят одинаково. — Рад, что мы это прояснили, — произносит Дин. — Довольно. Как бы там ни было, сегодня вечером мы будем творить историю, причем к лучшему, — Экхарт допивает и встает, — и вы поможете нам. Следуйте за мной. Прежде чем Сэм успевает возразить, его и Дина ставят на ноги и выталкивают из палатки. Снаружи на них обрушивается холод, и Сэм начинает дрожать, когда они идут через переполненный лагерь. Сейчас в нем еще больше солдат, вдалеке он видит светлую макушку и предполагает, что это Бэла. Впереди идет Экхарт, и его кожаный плащ развевается от ветра, пока он выкрикивает приказы. На мгновение мелькает мысль, что теперь, когда руки свободны, можно попробовать сбежать, но обилие военных ясно говорит, что он даже под покровом ночи не сможет уйти далеко. Дин вертит головой из стороны в сторону, видимо, ища признаки Кастиэля, но вскоре перестает, и его лицо превращается в безжизненную маску. Бэла сказала, когда они ехали из порта, что Виктор забрал его в другое место, в свой личный лагерь, на время, пока Винчестеры не сделают то, что должны. Она не раскрывала подробности, но Сэм полагает, что вскоре они узнают об их роли в плане Экхарта. Они продолжают идти, пока не достигают вершины дюны и перед ними не появляется берег Нила. Над их головами висит луна, кажущаяся неприлично большой, и Сэм воображает, что мог бы коснуться рукой ее краев. Если бы Дин узнал об этом, то подкалывал бы его до скончания дней. Серебристый свет освещает песок и спокойную воду. — Это, мои дорогие, древняя береговая линия Коптоса, — сообщает Экхарт, зайдя достаточно далеко в воду, чтобы намочить подол брюк. Здесь все обыденно и просто. Нет древних храмов или пирамид, как ожидал Сэм. Нет мистического освещения или божественного голоса, объявляющего о том, что они подходят к сокровищам Тота. Это разочаровывает. — Ты уверен, что это здесь? — спрашивает Дин, переводя взгляд с Экхарта на Сэма, а затем на реку. Сэм понимает его недоверие, но он надеется, что Дин осознает, насколько сильно им нужно, чтобы это место оказалось неверным. — Мы не знаем, — отвечает, ухмыляясь, Экхарт, — но собираемся выяснить. Сэму не нравится, как это звучит. Улыбнувшись, Экхарт машет рукой в направлении Дина: — В частности, это выясните вы, герр Винчестер. — Эй, что ты имеешь в виду? — Дин поднимает руки, когда двое охранников подходят к нему и начинают тащить по направлению к берегу. — Что вы делаете? Вы не можете его утопить, — Сэм делает шаг вперед, готовый ухватится за брата, но Экхарт кладет ему руку на плечо. — Ваш брат, профессор Винчестер, был так любезен, что вызвался добровольцем. — Да что ты?! — кричит Дин, пытаясь вырваться из хватки солдат, толкающих его к воде. Ему это удается, но охранник слева бьет его в челюсть. Слышится смех. — Вы идете, и в результате вам возвращают герра Милтона невредимым, — спокойно и вежливо говорит Экхарт. Его хватка на плече Сэма усиливается, предостерегая от вмешательства, — видите ли, нам нужно чем-то мотивировать вас, Дин. И что может быть лучше, чем приманка в виде библиотекаря? Это для вас, — произносит он, с ухмылкой поворачиваясь к Сэму, — А вашей мотивацией будет брат. Если он не справится, вы последуете ему на помощь. — Нет... — начинает Сэм, но Экхарт перебивает его. — И я настоятельно не рекомендую вам всплывать с пустыми руками. В этом случае, для вас обоих все окончится плохо, — чтобы подчеркнуть свои слова, Экхарт приставляет дуло пистолета к подбородку Сэма, — теперь за дело, шавка. Сэм понимает, что сейчас ему следует опасаться за свою жизнь, что он и делает в каком-то смысле, но больше он беспокоится о брате, о десятке вещей, которые могут пойти не так. Дин все еще ранен, на его теле множество порезов и синяков, в которые из-за грязной воды может проникнуть инфекция. Несмотря на то, что он хороший пловец, он может утонуть, так как видимость в воде минимальна. — Дин! — Все в порядке, Сэм, все хорошо, — говорит Дин, входя в воду, — оставайся на месте. — Он никуда не денется, уверяю вас, — говорит Экхарт, сильнее вжимая в его челюсть ствол. Сэм мычит, но не двигается. Широко открыв глаза, он наблюдает, как Дин входит глубже в реку. В молчании тянутся долгие секунды, и наконец, с тихим всплеском, Дин исчезает под поверхностью, как будто что-то засасывает его вниз. — Дин!

***

Дина засасывает в темные глубины Нила, и он размахивает руками и ногами в отчаянной попытке хоть за что-нибудь ухватиться. Но в мутной воде нет ничего, лишь мусор и давление, угрожающее лишить его сознания. Наконец он решает не бороться, потому что так лишь теряет кислород, и позволяет неведомой силе тащить его вниз, все глубже и глубже. Первая волна отчаянья, вызвавшая головокружение, рассеивается, отставляя Дину лишь удивление: что, вот так, все? После многих лет путешествий, пересечения наиболее коварных джунглей, самых опасных рек, все закончится именно здесь. Что ж, по крайней мере, он умирает в экспедиции, а не в своей постели. А потом накатывает паника, не потому, что он чувствует последние сокращения своих горящих легких, а потому что видит что-то. Что-то большое. И оно кружит вокруг него, подобно акуле, почуявшей кровь. Он пытается дернуть ногами, чтобы удержаться, но продолжает погружаться в воду, в которой плавают огромные длинные тени, иногда его задевая. Дин вспоминает змей из мифа о Неферкаре, и чувствует что-то среднее между волнением и страхом. Он близко, вот только к чему? Грудь горит, но он внезапно понимает, что это вызвано не недостатка воздуха. Посмотрев вниз, он видит яркий свет, пробивающийся сквозь рубашку. Это его амулет, и Дин берет его в руку, цепляясь за крошечного бронзового идола, как за спасательный круг. И тогда все прекращается. Он оказывается где-то под рекой. Осторожный вдох показывает, что вокруг него нет воды, лишь каменистое дно, покрытое кораллами и остатками потерпевшего крушение деревянного корабля. Он может дышать, он под водой, но не в воде. Подняв глаза, он видит над собой бесконечную глубину Нила. — Святой ежик. Он поднимает кулак и слегка бьет по водяной поверхности. По ней проходит рябь, и у Дина прерывается дыхание. Он не знает, чего ожидал, но определенно не этого. Может, стекла, но не настоящей воды. — Воздушная пробка? — оказывается, он говорит вслух, так как молчание пугает. Он слышит собственный голос, но больше ничего. Каменистая местность простирается на мили, так что предположение о пробке неверно. Увлекательно, но адски жутко. Дин вздрагивает, когда над головой слышится гул, и, подняв взгляд, видит тени, кружащие в воде, а затем исчезающие в глубине. На лбу выступает холодный пот, подкатывает тошнота. На протяжении всей своей жизни он видел много безумных явлений, но это определенно берет первый приз. Амулет вновь начинает нагреваться, и Дин смотрит на него, задаваясь вопросом, в чем же, черт возьми, дело. И в этот момент он чувствует, что амулет его куда-то тянет. Это не физическое ощущение, а скорее психологическое, смутная мысль, что он должен идти дальше. Дин смотрит вокруг и осознает, что не может понять, где какая сторона света. Бесконечная долина, тянущаяся на мили в обе стороны, без ориентиров и опознавательных знаков. Но амулет тянет его влево. После кратких раздумий Дин приходит к выводу, что все равно ничего не теряет. В любом случае, без воды, еды и намека на выход, он покойник. Поэтому он начинает идти. Промокнув до костей, Дин чувствует себя неуютно, при каждом шаге хлюпая водой в ботинках. Он пытается понять температуру этого причудливого мира, в который был заброшен, но не может различить, тепло здесь или же холодно. Он не может разобрать запах или вкус воздуха, но на ум приходит слово: мирра. Никто на поверхности не проинформировал его о том, сколько у него будет времени. Он не может сказать, когда истечет срок и Сэм будет вынужден войти в воду. И если не удастся Сэму, то что тогда? Дин полагает, что они отправят Кастиэля. А может и нет. Экхарт, скорее всего, использует его, чтобы найти иной путь в город. Смесь гнева и страха толкает его вперед, через бесконечную каменистую пустыню, под толщей замершей воды. Он скептически относился к истории с анкхом и городом, и теперь нацисты хотят использовать это в свою пользу. Он по-прежнему скептик, его разум ищет способ объяснить происходящее, но в конце концов — по его ощущениям, через несколько часов — он приходит к выводу, что объяснения нет. Это то, что говорят многие люди, сталкиваясь с чем-то необычным, пока к ним не приходит ученый и не говорит, что это было следствие газа или оптическим обманом. Дин готов заплатить кругленькую сумму (а на самом деле отдать почти все, что у него есть) тому, кто сможет объяснить сооружение, внезапно оказавшееся перед ним. Оно появилось из ниоткуда, подобно миражу. Ни одна из книг по истории или искусству Сэма не описывала ничего подобного. Ничто из того, что видел Дин за всю свою жизнь, не может сравниться с этим кошмаром. На краткий миг ему кажется, что он может распознать его, но каждый раз, когда сосредотачивается на одной из его частей, остальные пропадают из памяти. Оно непостижимо, и Дин боится даже пытаться назвать его про себя. У входа, как пародия на сад, расположено кладбище древних культур. Над головой возвышается статуя Аполлона. К ногам Анубиса прислонен бронзовый микенский диск. Среди камней виднеется корпус скандинавского корабля, прямо рядом с дотаку (бронзовыми колоколами) периода Яёй. Бесчисленные меха устилают путь к тому месту, где предположительно находится вход. Здесь есть множество других вещей, на которые Дин не желает смотреть, потому что не может их понять. Это цвета, которые он никогда раньше не видел, формы, о которых даже не подозревал, что подобное может существовать, и от всего этого начинается мигрень. Религиозное оно или нет, Дин убежден, что это место кощунственно. Амулет тянет его, призывая войти внутрь. — Да иду я туда, чтоб тебя, — цедит он, — даю пять баксов, что вход в Ад выглядит более дружелюбно. Еще один рывок, и Дин проходит мимо сада, стараясь не смотреть по сторонам, пока не пересекает покрытый мехами пол. Он продолжает идти, шаг за шагом, но пространство вокруг не меняется... пока он не поднимает взгляд. — Сукин сын, — единственное, что он может произнести, обнаруживая себя в храме, нетронутым водой и веками. Это знакомо, он бывал в таких несчетное количество раз по всему миру. С этим он может справиться, несмотря на необычную и чуждую архитектуру. Здесь нет золота или драгоценных камней, но есть керамика и монеты, сделанные из глины. Дин уверен, что на одной из них высечен профиль Цезаря. Жезл с каменной луной на вершине опирается на колонну, покрытую морскими раковинами, и которую у основания держат десятки высеченных щупалец. Дин останавливается, несмотря на то, что амулет продолжает тащить его вперед, поскольку знает, что представляют из себя древние храмы. Проклятья — чушь, но скрытые ловушки могут оставить его на полу с копьем в очень неприятном месте. И он уже чувствует запах серпа, готового его обезглавить. Вытирая холодной рукой рот, Дин наклоняется и кончиками пальцев ощупывает ониксовый пол, проверяя на наличие трещин. Он отбрасывает все посторонние мысли, сосредоточившись на пути перед собой. Он не видит ни лоз, ни камней, ни копий, ни мечей. Учитывая место, в котором он находится, ничто не выглядит безобидным, но Дин не чувствует от артефактов угрозы для себя На миг появляется мысль схватить первое, что подвернется под руку. Если подумать, так было бы лучше для всех на земле. Он вручит Экхарту первый же найденный анкх (он уверен, что видел один у статуи Анубиса), возьмет самую тяжелую и дорогую на вид вещь, чтобы гарантировать ему и Сэму безбедную жизнь, и все. Нацисты не получат магический артефакт, Винчестеры станут богатыми и... его мысли прерывает скрип. Прекращая осторожное продвижение, Дин в скорченном положении застывает на месте. Он смотрит через плечо, туда, откуда пришел, и видит лишь стену. Теперь он в ловушке. — Вот же черт. Дин глубоко дышит, по-прежнему не двигаясь, пытаясь успокоиться. Эти мысли были не его. Как бы хорошо ни звучала идея, она была глупой и тщеславной. И не помогла бы выбраться живыми ни Сэму, ни Кастиэлю. Вновь концентрируясь на амулете, Дин поддается вперед. Он осторожно обходит найденное крошечное отверстие, оно может ничего не значить, а может и значить, поэтому он старается не рисковать. К его облегчению, ничего не происходит. Дин начинает считать шаги, но сбивается, дойдя до пятисот. Время тянется, ему кажется, что проходят дни, но он не чувствует ни усталости, ни голода. Он просто продолжает идти. У него вырывается невольный вздох облегчения, когда он видит, что бесконечный коридор подошел к концу. Перед ним дюжина ступенек, того же черного оттенка, что и пол, по которому он крался. Края отделаны золотом. На самом верху лежат три шкатулки. Дин забывает об осторожности, с победным смехом вбегая на возвышение. Три каменные шкатулки расположены в форме треугольника. Они одинаковые, с гладкими стенками и резными крышками. На них изображен Бог с диском над головой, возвышающийся над остальными египетскими богами. Амон-Ра. Имя приходит к Дину, как будто он знал его с самого начала. Шкатулка на вершине треугольника открыта и пуста. Похоже, в ней лежала книга Тота. По спине пробегают мурашки, как от разряда тока, и Дин понимает, что предположение верно. Миф — а точнее, уже историческая хроника, так как Дин видит доказательство собственными глазами — говорит о двух шкатулках, а не о трех. Но он полагает, что, возможно, точное количество было искажено при переводе, и не имеет сейчас особого значения. Две шкатулки, и анкх Тота в одной из них. Амулет на шее Дину указывает на ту, что лежит в нижнем левом углу, но что-то еще проникает в его мысли. Насколько мудро будет вынести анкх на поверхность? Неважно, как он туда попадет, но тот факт, что ему придется отдать артефакт в чужие руки, скручивает желудок. Он вновь думает взять не тот артефакт, но беспокоится о том, к чему это может привести. Экхарт, Виктор и другие, безусловно, все узнают, и тогда полетят головы Сэма и Кастиэля. Но. Несправедливо по отношению к Дину размещать его семью на одной чаше весов, а весь мир на другой. У него есть обязательства. Дин ловит себя на том, что раздумывает, как бы на его месте поступил отец, но он понимает, что не хочет быть похожим на Джона. Он не хочет, чтобы его выбор был основан лишь на долге. Затаив дыхание, Дин протягивает руку к шкатулке слева, останавливаясь, когда его пальцы оказываются в нескольких дюймах от нее. Раздается кряканье, и он опускает руку, поворачиваясь на звук. Широко открыв глаза и дрожа, Дин смеется, видя птицу, ковыляющую по комнате. Совпадение слишком абсурдно, чтобы от него отмахнуться. Птица белая, а перья на голове и шее черные. Ее изогнутый клюв цвета песка, и она постукивает им по полу, ходя взад и вперед, иногда поворачивая голову, чтобы посмотреть на Дина. Сейчас не время отвлекаться, говорит он себе, вновь поворачиваясь к шкатулкам. После очередного длительного колебания рука Дина зависает над той, что в правом углу. Ибис за его спиной кричит. Что ты ищешь? Дин опускает пальцы на шкатулку. Звук океанских волн заполняет его уши, и слова приходят в виде шепота, доносящегося из раковины. Они отражаются в его голове, подобно крику птицы. Они кажутся далекими и нечеткими, но смысл понятен. Дин не уверен, на английском ли они языке, но он может их понимать. Он даже не уверен, что слова реальны, но слышит их. Может, это ибис говорит с ним, или шкатулка, а может, он просто псих. Чего ты жаждешь, странник? Дин чертовски уверен, что это женский голос, но в помещении нет никого кроме него и птицы, теперь смотрящей на него, как на жемчужину. Как на что-то ценное, хотя птиц и не волнуют такие вещи, как драгоценности. Ты пытаешься найти равновесие внутри себя, и ты обеспокоен. Что ты ищешь? Он уже застрял в фантастической реальности. Какая разница, что может сделать бестелесный голос, который, возможно, вообще не голос? Он немного затягивает с ответом. — Безопасность для Сэма. Дин закрывает рот рукой. Он даже не определился, что именно хочет сказать, но слова вылетели сами собой. Он пытается вновь. — Вернуться домой... проклятье, — Дин не это хотел сказать, — что, черт возьми, происходит? От ибиса отделяется, подобно капле воды, страус. Его огромное тело стоит неподвижно, но перья шевелятся от несуществующего ветерка. Дин считает, что должен испытывать страх или беспокойство, потому что чувствует себя представшим перед судом. Он стоит перед жюри, и его сердце без разрешения открыто этими древним созданиям. Бывший уличный бандит внутри Дина хочет броситься вперед, покалечить в целях самообороны, но потом это желание исчезает без следа. В городе Амон-Ра нет сокровищ для глаз смертных. Почему ты ищешь его? Слова монотонны, но он улавливает в конце намек на оборону. — Потому что меня попросили, — он старается говорить успокаивающе, — слушай, я ненавижу летать, ладно? Я не был бы здесь, если бы меня не вынудили. Что ты ищешь? Вместо того, чтобы злиться на повторяющуюся фразу, Дин испытывает облегчение. — Моего отца. Он был взят в плен врагом. Что ты ищешь? — Способ вернуть его. И Каса тоже. Как я уже сказал, я просто хочу покончить со всем этим и вернуться домой. Богатства могут остаться в городе. Меня не волнует... Он замолкает от тихой команды. Благородное сердце. Чистая душа. Я в затруднении. Открыв было рот, Дин его закрывает и кивает. Не стесняйся говорить, странник. Может, это его воображение, но слова звучат мягко. — Я... я знаю, что важно для меня, — резко вдохнув, он медленно выдыхает, — но, боюсь, это не имеет той же ценности для остального мира. Страус встряхивает перья, и Дин отступает на шаг. Птица огромна, и меньше всего он хочет с ней драться. Но ты человек. — Да, я вроде в курсе, спасибо. Груз на твоей душе огромен и не заслужен. Дин делает еще один шаг назад, когда страус направляется к нему и становится рядом. Птица слабо пахнет ладаном. Без предупреждения страус бьет клювом по шкатулке слева. Ключ Хонсу поможет тебе выбраться, и никакой вред не будет причинен тебе и твоим близким, пока вы в городе Амон-Ра. Оставайся честным, и злодеи получат свою кару, как только падет Стена Мут*. Дин зачарованно наблюдает, как открывается разбитая шкатулка. Нет света или мистического звука, как он ожидал. Внутри лежит золотой анкх размером с руку. Амулет на его шее обжигает сквозь ткань рубашки. Анкх холоден на ощупь, как будто недели был засыпан льдом. Шипя, Дин отдергивает руку и дует на нее. Осмотрев комнату, он тянется к одежде, валяющейся на полу. Она кажется римской и очень старой, внутреннюю сторону покрывает прах. Мысленно извиняясь, Дин отрывает от нее полоску ткани, и осторожно обертывает ею ледяной анкх. Убирая его за пазуху, он спрашивает: — А что в другой шкатулке? Но за исключением его в комнате никого нет. — Хей, подожди... Как, черт возьми, я вернусь? Эй! — он поворачивается на месте, ища выход, — мог бы, по крайней мере... Будь осторожен. Змеи помогут тебе, странник. — Спасибо, — выдыхает Дин. Но недоумение было недолгим. Из-за колонн выползают две змеи, выглядящие так, как будто могут проглотить Дина целиком, и у них внутри еще останется место для коровы. Их кожа черная и маслянистая, в редких красных прожилках, как будто их несколько раз ударили ножом. Вместо глаз в глазницах сияют нефриты. Они воняют тухлыми яйцами. Комната, ранее наполненная спокойствием ибиса и страуса, теперь кажется отравленной, и Дин чувствует желание бежать. Что он и делает. Клыки щелкают у его каблуков, гортанное рычание опаляет шею, пока он бежит по темному коридору, заполненному зловещими артефактами. Он бежит на пределе скорости и сил, но странная безжизненная атмосфера уберегает его от усталости и боли. Это не мешает ему думать. Худший вид пытки, какой только можно себе представить. По крайней мере, до тех пор, пока коридор полностью не погружается во тьму. Дин спотыкается о какую-то груду, как он понимает, состоящую из металлических пластин, и резкий грохот проносится по залам. Он не может остановиться, даже чтобы собраться с мыслями и решить, в какую сторону двигаться, потому что все равно не видит, куда идти. Змеи близко, и он ничего не может сделать, лишь бежать, надеясь, что как-то сможет остаться в живых. Он поворачивает наугад, налево, направо, еще раз направо, и не один раз натыкается на стену или на что-то еще. Он задается вопросом, действительно ли это лабиринт, или же просто пустой зал: бесконечная, темная, пустая комната, лишенная воздуха и звука. Но он все еще может чувствовать их, змей, скрывающихся в ее тени. Дин бежит, даже когда запах тухлых яиц усиливается, смешиваясь с запахом газа и оплавленной породы. Земля нагревается, он чувствует, как начинают плавиться резиновые подошвы, и заставляет себя замедлить шаг. Змеи все еще где-то рядом, шипят, обещая нечто страшное. Отчаявшись, Дин сбрасывает ботинки. Бросив их в змей, он продолжает бежать. Через огонь и серу он продолжает бежать. Амулет на шее вновь безжизнен, и анкх, прижатый к груди, больше не холодит. Ткань реальности исчезает, тьма кажется всепоглощающей и бесконечной, пока Дин пересекает ее, ища выход обратно в мир. Он бежит в течении нескольких часов, дней, месяцев и лет. Он бежит в течении многих столетий. Тысячелетия сменяются одним за другим. Вечность наслаивается на вечность, и Дин более не чувствует ног. У него нет ног. Он понимает, что балансирует на осколках костей, выступающих из разодранной плоти. За ним, на его следах, остаются кровь и мясо, которые кормят змей, что будут преследовать его до скончания времен. И он все еще бежит. Он бежит, потому что его ждет Сэм. Он бежит, потому что Кастиэлю нужен тот, кто позаботится о его ранах. Он бежит, потому что где-то там Джон. Он бежит, потому что на другом конце пустоты дом. И с каждым шагом впереди все выше и выше поднимается стена из скал. Змеи все еще следуют за ним. Вокруг него раздаются вопли замученных существ, заставляющие замереть сердце. Они тянут его за куртку, за подол брюк, зовут его, просят о помощи, но он не может остановиться, не сейчас. Он должен бояться столкновения с каменной стеной, но не чувствует страха. Он не может остаться в этой долине мертвых, не тогда, когда Анубис сидит над стеной, глядя вниз с лицом шакала. Рядом с ним, с посохом в руках, находится Осирис. Дин не может остановиться, у него слишком много для этого причин, и, сгруппировавшись, он врезается в стену. Разум отделяется от тела, когда чувства и знания загробного мира наполняют его голову. Скала ощущается как вода, дыхание прерывается, как будто он тонет, и ничто становится всем, а все ничем. В человеческом разуме Дина рождаются и умирают звезды, превращая его в нечто всемогущее. Дин видит. Живых существ, монстров, темноту, демонов, ангелов, богов, траву, галактики, машины, поцелуй, лошадь, Смерть, Войну, Голод, Мор, саранчу, начало и конец. Дин умирает тысячью смертей и проживает миллионы жизней. И наконец, в самом конце, несмотря на то, что змеи вонзают зубы в его пятки, Маат* протягивает руки, покрытые страусиными перьями, и вытягивает Дина из глубин Преисподней и челюстей Амат*.

***

Всеобщее волнение пробуждает Сэма от беспокойного сна. Взволнованные крики наряду со стуком сапог заставляют его вскочить на ноги. Он трет глаза, когда палатка открывается, и солнце проникает внутрь, на мгновение его ослепив. — Он вернулся, — говорит силуэт Экхарта, и Сэм чуть не падает, когда его колени начинают дрожать, — твой брат вернулся.

***

Никого не беспокоят действия Сэма, когда он бежит на песчаный берег Нила, к мокрому и безжизненному телу Дина. Он падает, не успев до него дойти, и ползет на четвереньках по песку и воде, пока не ухватывается за рубашку брата и не перетаскивает его к себе на колени. Глаза щипет от слез, смесь отчаянья и облегчения с такой силой обрушивается на него, что он задыхается, не в силах издать ни звука. Рыдание, вопль, стон. Все что он может — хватать ртом воздух снова и снова, постукивая Дина по щекам. — Дин... Дин, давай же, чувак, открой глаза, — Сэм переворачивает Дина на бок и яростно кричит на солдата, подошедшего к ним и дернувшего Дина на себя. Завязывается короткая борьба, пока Сэм не понимает, чего тот хочет, и не позволяет ему после краткого обыска забрать сверток из-за пазухи Дина. Сэм укладывает Дина в прежнее положение и бьет его по спине. Дин дышит, говорит он себе, и это правда. Он видит, как неравномерно вздымается его грудь. — Это я, Дин. Эй, эй, я здесь. Все в порядке, мы в порядке, — его слова превращаются в бессмысленный шепот, пока он качает Дина на руках, пытаясь поверить, что с ним все хорошо, хоть он ему и не отвечает. Сэм плачет, когда Дин, вздохнув, кашляет и открывает глаза.

***

— Тебя не было три дня, — говорит Сэм, держа на коленях миску куриного супа с лапшой. Он сидит напротив Дина, который, завернувшись в теплые одеяла, устроился на полу палатки. Их пока никто не беспокоил. — В полдень Экхарт собирался отправить вниз меня, — объясняет он, зачерпнув побольше лапши и поднося ложку ко рту Дина. Дин не шевелится. Его зеленые глаза покраснели и тупо смотрят в никуда. Сэму удалось переодеть его в сухую одежду, расчесать волосы и заставить выпить воды. Но не считая этого, Дин не реагирует на окружающий мир. Сэму больно, и он не может перестать говорить. Информация о том, что произошло под Нилом, может подождать, планы помешать нацистам тоже подождут. Сэм может и будет ждать, хотя никогда не был терпеливым человеком. Отложив миску и ложку, Сэм вздыхает: — Тебе нужно поесть, Дин. И... и поспать. Тебе нужно двигаться... сделай что-нибудь, пожалуйста, что угодно, — отчаянно шепчет он, — по крайней мере, скажи, будет ли с тобой все в порядке... придешь ли в себя. Когда он ничего не отвечает, Сэм с проклятьем закрывает лицо руками. Позади них открывается вход в палатку. — У меня великолепные новости, господа, — объявляет Бэла, шагая внутрь, — Дин добился успеха и принес нам анкх. А симпатичный мальчик Кастиэль значительно продвинулся в переводе карты. Разве это не замечательно? Сэм ничего не говорит, лишь бросает на нее испепеляющий взгляд. — Это означает, что мы не собираемся убивать вас, пока. Считайте, что вам повезло. Подняв миску, Сэм вновь пытается накормить Дина. Это зрелище заставляет Бэлу чувствовать себя неуютно, и она ерзает на месте, стараясь смотреть в сторону. — Экхарт послал меня сказать вам, что у вас есть ночь на восстановление. Завтра мы двигаемся дальше. Так что предлагаю вам поторопиться. Ее слова холодны, хотя она и бросает на Дина взгляд, в котором чувствуется намек на жалость. Сэм не смотрит ей вслед. Отложив миску во второй раз, Сэм вздрагивает, замечая, как глаза Дина начинают двигаться, чтобы сфокусироваться на нем. Он не трогается с места, лишь смотрит в ответ, надеясь, что это не иллюзия, порожденная болью. Но когда Дин говорит: — Сэмми? — он не может сдержаться. — Господи Иисусе, Дин... Пальцы Дина, лежащие на коленях, сгибаются, но больше он не шевелится. — Сэм. — Я здесь, — говорит Сэм, медленно пододвигаясь и поправляя одеяло на плечах брата, — я здесь. Его глаза все еще не моргают, они пусты, но сейчас он смотрит на Сэма, и это вселяет надежду. За палаткой раздаются голоса, и Сэм задерживает дыхание, дожидаясь, пока посторонние отойдут. — Дин, я... — Воды. — Воды, да, сейчас, — Сэм всеми силами пытается встать и хватает флягу, лежащую на его самодельном спальном мешке, — что там произошло? Я имею в виду, тебе не обязательно говорить мне, если не хочешь, но... — он становится перед Дином на колени и подносит фляжку к его губам. Дин отчаянно глотает, и вода стекает вниз по подбородку и шее, моча одежду. Сэм убирает флягу и берет полотенце, вытирая им лицо Дина. Он уже стер грязь и сажу с его лица, и теперь собирает со лба пот. — Кас, — говорит Дин, тяжело дыша, — забери Каса. Сэм хмурится, но прежде чем он успевает объяснить, что они до сих пор не знают, где его держат, Дин продолжает: — Есть лагерь... в сорока пяти минутах отсюда, — Дин вздыхает и сжимает кулаки, — оазис рядом с городом. — Откуда ты знаешь, что он там? Верхняя губа Дина дергается, как будто он пытается усмехнуться. — Забери его. Город... они не войдут в город без него. Сэм раздраженно вздыхает. — Дин, я не могу оставить тебя одного. — Сэм, пожалуйста, — хрипит Дин, его глаза мутнеют, но он вновь сосредотачивается, — сегодня ночью. Все должно произойти сегодня ночью. Сжав челюсть, несколько длинных секунд Сэм колеблется, потом кивает.

***

Сэм лежит в своем спальном мешке, когда охранник приходит ровно в 11:15, чтобы проверить их. Он не спит, и открывает глаза сразу же, как только стихают шаги солдата. Дин сдавленно всхлипывает, и Сэм ударяет кулаком по одеялу. Ему ненавистна мысль оставить Дина одного на черт знает сколько времени, пока он будет вызволять Кастиэля. Охранник может придти снова, как бы ни были мизерны на это шансы, и обнаружить его отсутствие. Они скорее всего, поднимут его и начнут допрашивать, не обращая внимания на его состояние, и Сэм знает, что они не колеблясь прибегнут к насилию. Охранник вновь проходит мимо палатки, и Сэм ждет, чувствуя, что ему становится нехорошо. Проходит несколько секунд, прежде чем удаляется свет от фонаря, и Сэм решает, что можно двигаться. Он оставляет рядом с Дином флягу, наполненную водой, на случай, если он ночью проснется. Убеждается, что тот достаточно хорошо укрыт, чтобы избежать холодного ночного воздуха. После этого крадется к своему спальному месту и сооружает из подушки и одеял силуэт спящего человека. Во второй половине дня он подготовил сумку с лекарствами из аптечки, которую они дали ему для Дина. Испорченная рубашка, иглы и нити, предназначенные для зашивания ран, рулон бинтов, которые он будет использовать вместо ремней. Немного воды, швейцарский нож и пистолет Дина. Это немного, но поможет ему выжить в случае задержки. Перекинув ремень сумки через голову, Сэм надевает шляпу Дина, просто потому что холодно, и ему следует держать голову в тепле. В самом конце он берет его куртку. Вместо того, чтобы выскользнуть через вход, Сэм опускается на колени и заглядывает под заднюю часть палатки. В десяти футах стоит другая, но она не освещена. Посмотрев по сторонам и не заметив никого поблизости, Сэм выскальзывает наружу. В этой части лагеря темно, и путь освещает лишь луна. Вдалеке полыхает огонь, и Сэм понимает, почему вокруг никого нет. Все собрались у костра, пьют и веселятся, ведь они нашли то, что искали. В центре стоит Экхарт, благоговейно держа анкх. Он произносит речь на немецком языке, его голос звучит патокой, и Сэм вынужден сосредоточиться, чтобы понять, что тот говорит. Die Zukunft gehört uns! Сердце пропускает удар, и Сэм отворачивается. Будущее принадлежит нам. Уверенный, что никто его не заметит, если он будет осторожен, Сэм выпрямляется и быстро достигает границ лагеря. Охранник храпит, лежа на земле, рядом валяется оброненная кружка. Сэм свистит, подражая крику птицы, достаточно громко, чтобы разбудить, и когда солдат лишь вздрагивает, продолжая храпеть, облегченно вздыхает. Он двигается быстро, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что не был замечен. Вынув нож, он перерезает веревку, которой привязана к пальме одна из лошадей. Это несколько сложнее, чем он ожидал, но он усмехается, когда привязь, наконец, падает на землю. Сэм шикает на лошадь, когда та, подняв голову, начинает фыркать, и быстро успокаивает ее, поглаживая по голове. — Эй, эй, все хорошо, я не причиню тебе вреда. Он оглядывается, дабы убедиться, что охранник не проснулся, и улыбается, когда видит, что тот все еще в отключке. Взяв седло, Сэм с легкостью его поднимает. Он никогда раньше не ездил верхом, но ведь это не должно быть очень сложно? Успокаивая лошадь, Сэм едет тихим шагом, пока они не оказываются за пределами слышимости. И тогда он пускает ее в галоп.