Ради любви и ради славы

Несмотря на все ночи, которые провел Джон, сгорбившись над книгой за столом, бормоча на латыни или на других вымерших языках, Дин никогда не хотел заниматься археологией. Слишком сложно, слишком необычно, и руки время от времени покрываются грязью. Не эту профессию Дин желал для себя, но опять же, он был еще совсем ребенком и все, чего он хотел, так это ездить на велосипеде по улицам Лоуренса, навстречу звенящему школьному звонку. Дин заинтересовался Древним Египтом в пятнадцать лет, одним облачным днем в апреле, когда университет взял к себе на выставку Розеттский камень. На нем были иероглифы, привлекшие его внимание. Диски и соколы, тщательно продуманные головные уборы и вычурные украшения, которые Дину было бы скучно высекать, если бы мастером был он. Это стало случайным хобби, а потом его жизнью, тайным увлечением, которому он поддавался всякий раз, беря в библиотеке книги для Сэма. К этому времени Дин был уже достаточно взрослым, чтобы уметь договориться с библиотекарем и получать продление для взятых ранее книг. Тогда еще не было тюремных камер, запирающих его, и не мешал никакой алкоголь. Еще был отец, ставящий еду на стол и помогающий ему и Сэму готовиться к экзаменам. Жизнь была проста. Долгие годы столкновения с жестокостью мира привели Дина к моменту, в котором он уже не мог вспомнить, когда же все пошло не так. Он отчаялся, имел проблемы с законом, потерял чувство самоуважения и не знал, что ждет его в будущем. Но был Сэм, чтобы протянуть ему руку и подарить искру надежды. Дин стал примерным гражданином, довольно неприятным, с бандитскими замашками, но ему больше не нужно было обчищать карманы, чтобы поесть. Сэм дал ему работу, дал ему цель, финишную прямую, завершающую трудный путь. А теперь вот это. Сейчас Дин не способен ни на что, кроме как сидеть на земле, прерывисто дышать от охватившего его восторга и от силы, пронесшейся сквозь него, и плакать, уткнувшись лицом в колени. Дин сейчас был свидетелем открытия Рая, и это гораздо прекраснее, чем он когда-либо мог вообразить. Он помнит воскресную утреннюю службу, на которой он был с Мэри, нежно держащей его за руку, хор, воспевающий похвалу и поклонение, пока преподобный Дэниелс читал Хорошую Книгу. Эдем, небесные равнины — все это просто дешевые копии перед увиденным им. Дин рыдает. Сэм стоит за его спиной, охвативший его трепет не может заглушить стремление защищать брата, и его рука лежит на плече Дина. Возможно, ему просто нужна опора. Возможно, его колени слишком слабы. Он еще не оправился от ощущения этой силы. По другую сторону Дина, пошатываясь, безуспешно пытается встать с колен Кастиэль. Его очки покосились, на стекле трещина, но ему, похоже, на это плевать. Его щеки горят. В течение долгого времени никто из них не произносит ни слова и не двигается. Город Амон-Ра — архитектурное чудо, не похожее ни на что, что Дин когда-либо видел. Наружные стены в толщину не менее трех метров, и они тянутся на пятьсот футов в каждую сторону. При подходе к центру города они наклонены, подобно склонам холма, и на равном расстоянии друг от друга на них возвышаются башни в виде пирамид. Все сооружение в целом напоминает театр. Над каменными арками висят зелень, мох и цветы. Дину это напоминает свадебный торт, которому тысячи лет, и который построили величайшие архитекторы и математики той эпохи. Вокруг центрального храма расположено множество ниш, закрытых тканями и толстыми деревьями. Общая архитектура придерживается арабского стиля, но на стенах высечены образы полу-людей и полу-животных. На них изображены пегасы, тролли, дикие кошки, деревья, и множество других рисунков, относящихся к различным древним цивилизациям. В воздухе слабо пахнет ванилью. Когда Дину, наконец, удается оторвать взгляд от города, раскинувшегося перед ним, показывающего все больше и больше, пока лучи солнца постепенно освещают его нетронутые стены, он смотрит на Сэма, шепчущего что-то, что он не может понять. — Это невозможно, — тихо говорит Кастиэль, — это... не может существовать. Дин фыркает, и его рука скользит по траве, чтобы встретиться с рукой Кастиэля и слегка сжать его пальцы. — В данный момент не думаю, что это невозможно. Кастиэль дарит ему улыбку, отдавшуюся теплом в кончиках пальцев. — Поправь меня, если я ошибаюсь, но это не напоминает Висячие Сады Семирамиды? И действительно, понимает Дин, и он удивлен, что знания все еще хранятся в его голове, несмотря на то, что он вновь чувствует себя здоровым. — На самом деле Сады находились не в Вавилоне, — смущенно улыбается Дин, — Ниневия — более точное расположение. Слева от него фыркает Сэм. Момент мирного изумления проходит, когда они вспоминают, что не одни, что Экхарт и его люди последовали за ними через межпространственный портал. Но Дин спокоен, потому что он помнит обещание Маат. Здесь, в городе, они в безопасности. — Молодцы, — говорит Экхарт откуда-то из толпы изумленных солдат, — Боже мой... это wunderbar (удивительно - нем.) Бэла тоже делает шаг вперед, прижав одну руку к груди, а другую ко рту. Ее оживленные глаза не отрываются от камышей, качающихся на слабом ветру. В самом центре древнего сооружения находится пруд. Дин встает на ноги, отмахиваясь от Сэма, когда тот пытается ему помочь. — Я в порядке. Сэм всем своим видом выражает сомнение, но отходит, помогая встать Кастиэлю. — Не уверен, что ожидал этого, но... — у Сэма вырывается истерический смешок, и он не может закончить предложение. Он качает головой в сторону Дина, и широкая улыбка почти разделяет его лицо пополам, — наши имена в книгах по истории, Дин. — Вы двое увековечены, — добавляет Кастиэль, подходя ближе к братьям, и тяжело опираясь на Дина. Секунду Дину кажется, что они сейчас поцелуются, но Сэм прочищает горло, прежде чем они успевают приступить к делу. — И ты тоже, милый, — говорит Дин на случай, если у того иное мнение. Его ладонь на руке Кастиэля, большой палец теребит нитку, выбившуюся из изношенной рубашки. — Мы трое? Да мы чертова команда, — с восторгом тянет Кастиэль, одаряя его улыбкой на миллион долларов. — Прежде всего этого, мы обязаны выжить, что бы нас ни ожидало, — говорит Сэм, почесывая начинающую темнеть щетину. Он смотрит в сторону городских ворот, куда Виктор созывает Экхарта, Бэлу и остальных, — и найти способ держать их руки подальше от того, что они хотят получить. Дин кивает ему, но уголки его губ дергаются вверх. Он не знает точного будущего, но каким-то образом догадывается о том, что их ждет, знает, как заполучить то, что им нужно, и на что оно способно. Мысли запутаны, туманны, но Дин все еще может, приложив усилие, их разобрать. Кастиэль, чуть нахмурившись, смотрит на него с любопытством: — Что такое? Сэм тоже поворачивается к нему: — Дин? — Дайте мне секунду, ладно? — сняв шляпу с головы Сэма, Дин отряхивает ее, избавляясь от песка, скопившегося за время перехода по пустыне, и надевает ее на себя, — у меня все под контролем. Похлопав Сэма и Кастиэля по спине, Дин ведет плечами, разминая уставшие мышцы, и шагает к Экхарту и компании. Он чувствует себя уверенно, так как знает, что должен сделать. Вроде бы. — Ich komme in Frieden (я пришел с миром - нем.) — говорит Дин, подняв руки над головой, показывая, что не вооружен. Ему весело, несмотря на то, что группа людей поворачивается к нему с весьма недружелюбным выражением на лицах, — мы доставили вас сюда, не так ли? Простого "спасибо" будет достаточно, — от звука взводимых курков Дин тихо делает шаг назад. Все оружие направлено в его сторону, — воинственные сукины дети. Все еще слегка озадаченный, к нему подходит Экхарт, смотря настороженно и зло. — Анкх? — Уничтожен, — говорит Дин, — приняв всю силу, необходимую для открытия врат, — он пожимает плечами, — досадно, на самом деле. Можете себе представить, сколько мы могли бы получить за него на рынке? Выглядя не убежденным, но не желая спорить, Экхарт поднимает подбородок. — А артефакт? — Какой артефакт? — Какой артефакт? — доносится насмешливый голос Виктора. Он выходит из тихой толпы, вытирая платком пот со лба и висков, — тот, за которым мы пришли, Винчестер. Дин очень хорошо знает, о чем они говорят, проблема заключается в том, как объяснить им, что артефакт представляет собой не то, о чем они думают. У него есть только половина плана, говорящая, как стереть эту группу людей с лица земли и нужно еще выяснить, как спастись им самим. Особенно Кастиэлю, который, похоже, является эпицентром Большого Взрыва. — О, этот. Джентльмены, у меня есть хорошие и плохие новости. Бэла подходит к Виктору и Экхарту, и Дин чувствует, что за его спиной остановились Сэм и Кастиэль. Каждый внимает его словам, и аромат власти будоражит Дина. — Ну? — говорит Бэла, жестом призывая его продолжать, — хорошая новость? Что может быть лучше, чем говорить открытую Богом правду? — Я знаю, где артефакт и кто может его разблокировать, — Дину не нужно смотреть, чтобы знать, как напряглась спина Кастиэля. — Отлично, — говорит Экхарт, начиная было хлопать в ладоши, но останавливается на середине хлопка, когда Дин поднимает руку. — Плохая новость, ну, не следует этого делать. Вокруг нарастает напряженность. — Хватит вилять, Дин, — усмехается Бэла. Глубоко и спокойно вдохнув, Дин фыркает. — Есть хороший шанс, что никто из нас не выберется отсюда живым. Звук журчащей воды прерывает зловещую тишину, даря ощущение покоя. Опустив, наконец, начавшие болеть руки, Дин прячет их в карманы и идет в сторону каменной фрески со львом. Источником льющейся воды оказывается фонтан, и ручейки очерчивают контуры льва, прежде чем сойтись на его дне. Крошечный бассейн окружают камыши. Дин протягивает руку, смачивая кончики пальцев прохладной водой. Город служит оазисом лишь для достойных, и даже один посторонний может вызвать защитный механизм, который, как он знает, не заставит себя долго ждать. Пистолеты опускаются, и Дин ухмыляется. Здесь, в этом чужеродном месте, его слово закон. — Если вы не верите в Богов, — начинает Дин, и его голос звучит странно даже для него самого, — то пора раскопать в своих ничтожных душах жалкие остатки веры. Дин тоже стал верующим. Точнее, он теперь в курсе существования потусторонних миров. Демоны, ангелы, сдиратели кожи и мертвые — это все реально, и Дин не боится их. И никто из них не будет иметь над ним власти. — Поэтому, — говорит он, обращаясь к ошарашенной группе солдат, офицеров и гражданских, — мы делаем перерыв. Пейте, веселитесь, приходите завтра, и мы отправимся навстречу мумиям, скарабеям, проклятьям, и всему остальному, что не даст нам заскучать, договорились? Когда никто не отвечает, Дин провозглашает: — Отлично, я бронирую за собой Фараонский Люкс. — Постойте-ка, — говорит Виктор, даже во время обращения к Дину не сводя взгляда с ониксового монумента с изображением Анубиса, — с чего нам верить вам? Дин почесывает подбородок. — Я не лгал вам. Мы здесь, сейчас, в безопасности на данный момент. Вопрос был лишь для вида, чтобы солдаты Экхарта чувствовали себя лучше, подчиняясь неясным приказам охотника за сокровищами, который пробыл под Нилом три дня. Экхарт выкрикивает приказ, и после серии сбитых с толку взглядов солдаты расходятся, благодарно бормоча. — Дин? — подходит сзади Сэм, выглядя истощенным и больным, — что происходит? — Мы делаем паузу, — отвечает за него Экхарт, — перед каждой великой битвой есть миг покоя. Мои люди должны придти в себя, поэтому сегодня все отдыхаем, — и без лишних слов он кивком зовет Виктора следовать за собой. Дин смотрит, как они идут по дороге, находящейся слева от центрального храма. Он обмякает, когда они оказываются вне пределов видимости. Сила, позволившая ему провернуть все это, покидает его. Он устал, все тело болит, подгибаются ноги. Он поворачивается к Сэму и Кастиэлю, которые тоже выглядят не лучшим образом, и говорит с усталой улыбкой: — Не знаю, как вы двое, но я готов проспать несколько недель. В отличие от Сэма, который закатывает глаза и уходит в противоположном от немцев направлении, Кастиэль измученно ему улыбается: — Давай найдем Фараонский Люкс.

***

Дин вырубается сразу, только положив голову на подушку, и Кастиэль тоже. Сэм пыхтит, лежа на двух одеялах на другом конце комнаты. Солнце только взошло, его свет просачивается в комнату через старую дверь, но не достигает их постелей. Зато он падает на Сэма, и тот ждет, когда же оно наконец-то сменит местоположение на небе и наступит ночь. Или день, да что угодно. Широко зевая и потирая глаза, Сэм на некоторое время решает выйти из помещения. Его внутренний исследователь побуждает его все осмотреть и утолить любопытство. Город Амон-Ра невероятен и непознаваем для обычного человека, прогуливающегося по его дивным садам. С ним не сравнится ничто из всего того, о чем слышал Сэм за время своей профессиональной деятельности. Он не сделан из золота, хотя Сэм уверен, что им отделаны некоторые барельефы, он сверкает на солнце сам по себе. Он древний и величественный, и Сэм не может не думать о том, какую славу принесет ему это открытие. Узкая дорожка, выбранная Дином (он вел себя, как будто был здесь раньше) привела их к небольшому зданию, богато украшенному слоновой костью, ониксом и золотом. Оно похоже на тот бордель в Каире, вот только здесь портьеры сделаны из роскошного атласа. Вход охраняют два каменных ястреба. Внутри здания пять комнат. В одной из них три кровати. Сэм ожидал, что Дин ради уединения переместит две кровати в одно из других помещений, но усталость победила, и он просто завалился спать. Сэм не возражал. Он просто был счастлив, что может поспать на матраце и подушке, набитой перьями, а не на каменной плите, как он ожидал. Спящие Дин и Кастиэль отходят на второй план, когда он идет по тропинке, заросшей травой, и прохладные стебли приятно холодят ноги. Все остальные дома заперты и безжизненны, их окна закрыты, как будто их оставили очень давно. Песок покрывает ступеньки у входа и раскрашенные красной краской деревянные балки. Кажется, что им троим был предназначен именно тот дом, который они выбрали, который встретил их с таким гостеприимством. Дом следует за домом, они выстраиваются вдоль улицы, по обеим ее сторонам. Перед каждым стоит пальма. Место жуткое, пустое, и Сэму интересно, сможет ли он вообще теперь заснуть. Под сенью цветов стоит деревянная скамья, чудом не поврежденная после стольких веков. Дыхание садов и общее спокойствие этого места побуждают его присесть, на него наконец накатывает усталость. Его разум в смятении, и он не знает, должен ли он чувствовать страх или же облегчение. То, что Сэм видел во время их путешествия и при самом переходе, необъяснимо и слишком невероятно, чтобы пытаться понять, не говоря уже о том, что помнит он далеко не все. Там были истина и ложь. Там была Вселенная. Под ногами Сэма была поверхность луны, а в руках липкий, теплый мед. Дин прошел сквозь свет, как будто властвовал над ним. Он выглядел, как раньше, но в то же время не был похож на самого себя. И больше всего Сэм боится, что это путешествие навсегда изменит Дина. Он не имеет ни малейшего представления, что делать, если человек рядом с ним больше не является его братом. Переход изменил и его самого. Он почувствовал прикосновение матери к щеке, ее губы на своем виске. Он почувствовал аромат волос Джессики. Ощутил ликование. Чувство славы. Сэм попробовал его на вкус, и это напугало его до полусмерти. Ему показалось, что душа отяжелела. — После подобной поездки даже самые жестокие из нас начинают предаваться самоанализу, — говорит Бэла, выходя из-за мраморной колонны. Ее длинные волосы собраны в пучок, в левой руке сумка, — конечно, это не означает, что в будущем они и мухи не обидят. Сэм напрягается, но ничего не предпринимает. Он устал, и не сомневается, что его движения будут вялыми, если он решит устроить драку. Вместо этого, он пододвигается. С благодарным кивком Бэла садится рядом с ним и вручает ему сумку. — Что в ней? — Обед, — вздохнув, она кладет одну ногу на другую, — он не кажется таким уж большим, но вам троим должно хватить. Сэм насмешливо фыркает. — Если это гостеприимство Экхарта, то мы не заинтересованны, — он протягивает было ей сумку назад, но роняет обратно на свои колени, видя ее хмурый взгляд. — Ты действительно так считаешь? Мы в городе. Думаешь, Экхарту не наплевать на ваши потребности? — Бэла смеется, заправляя выпавшую из прически прядь, — все, что сейчас имеет для него значение, это мистер Голубые Глаза. — Я так и думал, — Сэм открывает сумку и между буханками хлеба и банками с джемом видит шоколадку, которая, вероятно, стоит небольшое состояние в этом мире. Он должен бояться отравы, но верит обещанию Дина, что здесь им не причинят никакого вреда. Бэла остается сидеть рядом с ним, спокойно беря бутерброд у одного из сопровождающих ее людей, в то время как Сэм делает себе свой, с арахисовым маслом и джемом. Хлеб жесткий, но он не обращает на это внимания, и делает еще один для Дина. Он не знает о предпочтениях Кастиэля, поэтому оставляет третью буханку нетронутой. — Они запекают свинью сегодня, — говорит она, когда Сэм делает первый укус, — если вам удастся подойти к границам лагеря незамеченными, я угощу вас ужином и бутылкой вина. Сэм помнит голод, который они испытывали несколько дней назад, когда все, что у них с Дином было, это миска супа на двоих. Но ему не следует недооценивать кусок хлеба в своей руке ради свиньи, которую он даже не видел. Так же стоит вопрос, насколько съедобной она будет, если они, похоже, притащили ее сюда из другого мира. Смотря на джем на своих пальцах, он спрашивает: — Почему ты это делаешь? Бэла кокетливо улыбается, но эффект портят черные круги под глазами. Она просто устала, как и все они. — Что, если я скажу, хоть все и утверждает обратное... что я тоже человек? Уголки губ Сэма дергаются. — Тогда зачем участвовать во всем этом вместе с ними? Она сцепляет руки на животе, и на ее лице проступает мрачная решимость. — Мир — уродливое место, Сэм. Мы все делали то, чем не гордимся. — Ты нацист. — А ты гордец. — Ты не можешь сравнивать это, — саркастично говорит Сэм. — Почему нет? Грех есть грех. Нет большего или меньшего. Все относительно, в зависимости от наших взглядов и морали, — ее голос спокоен, улавливается лишь небольшой намек на насмешку, — у всех у нас есть причины делать то, что мы делаем. А ночью мы молим о прощении. Разумеется, если верим в Бога. Слизав с пальцев джем, Сэм чувствует себя неуютно из-за куска хлеба, застрявшего в горле. Он смещается на скамейке и кладет банки обратно в сумку, — я понимаю, что это личное, но... — он смотрит в сторону, когда ее серебристые голубые глаза поворачиваются к нему, — в чем твоя причина? — Ты, наверно, думаешь, что поступил бы лучше на моем месте, — говорит она и встает, — что ж, ты лучше, Сэм. Улыбка Бэла небольшая и грустная. Из-за нее ее черты кажутся хрупкими под утренним солнцем, она сама выглядит меньше, обнимая себя руками. Сэму кажется, что сейчас он услышит печальные слова, одинокую мелодию, повествующую о мучительном прошлом. — Все, чего я хочу в конце этого проклятого путешествия, так это спать на шелках и купаться в деньгах. Сэм чувствует, как на его лице сменяются десятки выражений, прежде чем остановиться на невозмутимой маске. Ему следовало это предвидеть. Звенит ее смех, когда она уходит, махнув над головой рукой: — Непременно захвати своего брата этой ночью, я сохраню для вас три кусочка свинины. Закатив глаза, Сэм перекидывает через голову ремень сумки и понимает, что чувствует себя намного лучше, чем раньше. Солнце перемещается по небу гораздо быстрее, чем он ожидал, и он чувствует облегчение при мысли, что может устроиться в кровати, не боясь слепящих лучей. Солнце здесь слишком яркое, но что еще можно ожидать от города, посвященного Богу Светила? Сэм покидает скамейку, ища один из источников, что он заметил по пути от их дома. Он находит его довольно быстро, у статуи Исиды, и вода так холодна, что он в удивлении отшатывается, едва ее коснувшись. Он чувствует настоящее блаженство, когда подносит горсть к губам, и вода освежает пересохший рот. Он жалеет, что не захватил флягу. Он не возражает, когда вода стекает по подбородку, шее и верхней части груди. Сэм тоскует по ваннам в том борделе. Ему кажется, что прошло много веков с тех пор, как он спал на мягкой постели, ел самое лучшее карри, и мог спокойно проспать несколько часов. Он думает о Порции и Чарли, а так же о Бальтазаре и Аароне. Путешествие было долгим и трудным, но Сэм не может вспомнить иную экспедицию, во время которой он бы встретил столько интересных людей. Он не забудет их. Идя обратно, Сэм замедляет шаг, замечая что-то краем глаза. Сбоку медленно двигалась тень, но исчезла, когда он посмотрел в ее сторону. Он останавливается. Местность пустынна, вокруг лишь сад и пруд. Нет ничего, что могло бы отбрасывать такую тень, и кожа Сэма покрывается мурашками. Он идет туда, где заметил ее, достигает угла главного храма, но ничего не находит. Вдали, где песок встречается с травой, темнеют стены города, но нет ни одного живого существа. Вне стен нет ничего, лишь дюны возвышаются там, где должен быть Луксор. Это кажется неправильным. А затем вновь, что-то маячит справа от него, тень, идущая на двух ногах. Очень высокая, но как только Сэм поворачивается, она пропадает. — Эй! — говорит он, вытирая о брюки вспотевшие ладони, — есть здесь кто-нибудь? Сэм резко поворачивается. Он обнаруживает себя у входа в центральный храм, над которым висит зелень, наполняя воздух ароматом духов. Цветы все закрыты, но все еще наполнены жизнью. Такое ощущение, что они прячутся, думает Сэм, а потом стремительно отступает назад, наконец замечая. Когда они вошли в город, перед храмом стоял пьедестал. Сэм прекрасно его помнит, потому что ониксовая статуя Анубиса, это не то, о чем легко забыть, особенно когда она возвышается более чем на сорок футов над головой. Сейчас пьедестал есть, а статуи нет. Воображение Сэма рисует десятки Анубисов, бродящих по зеленому оазису Амон-Ра, и желудок болезненно сжимается, грозя вернуть съеденный бутерброд обратно. Однако какая-то сила тянет Сэма обратно к храму, и он пытается напомнить себе слова Дина: здесь им не причинят никакого вреда, поэтому не нужно бояться. Но, несмотря на успокаивающие слова, которые он снова и снова повторяет про себя, Сэм испытывает страх. Тем не менее, он уже стоит у входа в храм, взявшись руками за каменную дверь. Страх сменяется любопытством, а любопытство — трепетом, поскольку в каменных стенах давно бездействующего храма могут храниться сокровища, не имеющие аналогов в мире. Сэм входит внутрь. Усталость и сонливость забыты, когда он идет по золоченым полам, мимо инкрустированных драгоценными камнями саркофагов. Находка огромна, ее ценность слишком велика, чтобы сосчитать, и Сэм приходит к мысли, что даже его внуки будут десятки лет наслаждаться этим состоянием. Стены украшают иероглифы, некоторые из них окрашены в сочные цвета синего и красного. Ястребы, шакалы, львы, ибисы, цветы лотоса... на каменных блоках, не тронутых временем, изображены храмы и города, карты и книги. К глазам Сэма подступают слезы безудержной радости и восторга. Он на мгновение неуверенно останавливается, когда видит Дина, стоящего впереди, в бесконечном коридоре. Он действительно бесконечен, чем дальше по нему идет Сэм, тем дальше он тянется, пока не исчезает во тьме. В нем все больше золота, драгоценных камней, изделий из слоновой кости. Ценность храма неизмерима.

***

— Не могу спать, — объясняет Дин, прежде чем Сэм успевает спросить. Он чувствовал беспокойство, электрическими разрядами покалывающее кожу и мешающее заснуть. Тело все еще болит, но это лишь слабые отголоски в мышцах. Сэм становится рядом с ним, смотря в темный коридор. Его мальчишечьи глаза широко открыты, и Дин не может удержаться от улыбки. В последний раз он видел такое выражение на его лице, когда принес ему книгу, когда они были детьми, или когда тот встретил Джессику. Каждый живет ради этих редких мгновений, крошечных этапов в долгой, и без них бесцельной жизни. Дин дает ему насладиться моментом. — Статуя у входа пропала, — говорит Сэм после минутного молчания, — ты не видел человекообразных шакалов, гуляющих здесь, правда? Дин переступает с ноги на ногу, не отвечая. Лучше не говорить о вещах, происходящих в темноте или, в данном случае, на свету. Сэму нужен отдых, и беспокоить его рассказами о демонах не самое мудрое из того, что сейчас можно сделать. — Тебе следует пойти спать, Сэмми. Нахмурившись, Сэм поворачивается к брату. — Я собирался, но потом... — У нас двенадцать часов, прежде чем мы отправимся туда, — говорит Дин, беря его за подбородок и поворачивая лицом к коридору, — и это будет чертовски долгая прогулка, — его ноги уже заранее ноют, ожидая ее. — Это безопасно? Дин моргает, вновь встречая взгляд Сэма: — В чем дело? Скривившись, Сэм пожимает плечами. — Здесь ничем не пахнет, — говорит он, протягивая руку, — не могу ничего почувствовать. Это странно. Как будто всего этого на самом деле не существует. Дин щурится. Маленький, сообразительный Сэмми. — Потому что это так. Шагни туда сейчас, и попадешь в вечность. Сэм длительное время молчит, кусая нижнюю губу: — Здесь в игру вступает Кас. — Понял, да? — Цифра три. Дин кивает, скрещивая руки на груди. Его голова раскалывается. Скорее всего, мигрень вызвана усталостью и обилием мыслей. — Только в первой части. Кас — проводник, но он так же и ключ, как мы оба. На лице Сэма проступает подозрение. — Ты так и не сказал, будет это безопасно или же нет. Дин стискивает зубы. Это единственное, чего он хочет от этого испытания, и единственное, чего не может получить. Маат обещала ему безопасность в пределах города, но с другой стороны, в коридоре нет ничего, кроме неопределенности и смерти. — Ты слышал, что я сказал Экхарту. Это касается всех нас. — Тогда мы все умрем, — усмехнувшись, говорит Сэм, — подходящий нам способ, если подумать. Дин закатывает глаза, вновь переступая с ноги на ногу. — И ты воспринимаешь это нормально? — Да, конечно. Я имею в виду, далекая страна, иная реальность, похоронен среди сокровищ и мумифицированных останков. Это мечта каждого археолога. — Очень смешно, Сэм, — тот пожимает плечами, и Дин злится, — А как же Джес? Ваше будущее? Не говори мне, что согласен просто здесь сдохнуть. — Дин... — Я могу вернуть тебя. Они тихо идут, не смотря друг на друга. Сердце Дина болит, он чувствует разочарование. Он почти слышит голос Джона, строго шепчущий ему на ухо. — Я могу вернуть тебя, Сэм. Сэм фыркает, становясь похожим на быка, и Дин понимает, что он зол. — Тогда верни нас. Всех нас. Забей на миссию, забей на все. Если мы действительно можем выбраться, тогда... — Ты выполнил свою часть. — Так же, как и ты, Дин. — Я не могу, ладно? Я не могу стоять в стороне и позволить этим идиотам выиграть. — Это не твоя война. — Нет, моя! — кричит Дин. Его челюсть болит, так сильно он стискивал зубы, он взмахивает руками, не зная, куда их деть, — я слинял. Я сбежал, когда должен был драться. Дети умирают, Сэм. Дети стоят в первых рядах, потому что я был тряпкой. — Это не твоя вина! Как это вообще может быть твоей виной? Люди будут умирать, независимо от того, возьмешь ты в руки оружие или же нет. Проведя рукой по рту, Дин качает головой. — Ты бы видел лицо отца, когда я сказал, что не завербовался. — Отец тоже. Почему должен ты? — Потому что у отца есть своя роль. У тебя есть своя роль, Сэм. Ты нужен людям, в университете... в обществе и прочем. Ты знаешь, хорошие люди. Столпы общества, — Дин выдыхает сквозь зубы, — люди, которые не должны ковылять в грязи. Не должны умирать. Сэм сжимает кулаки, и Дин вздрагивает, на секунду подумав, что тот хочет его ударить. — Ты важен. Ты имеешь значение, мудак, — Сэм скрежещет зубами и толкает Дина в грудь, заставляя отступить назад, — я не был бы собой без тебя, Дин. Мы не были бы здесь без тебя, и знаешь, что? Может, мы и не в первых рядах, но сражаемся здесь. Я, ты и Кас. — Кас... — Бог знает, он чертовски устал. — У вас есть будущее, и не притворяйся, что нет. Я вижу это. Черт, мы все это видим. Ты не одинок, ты не бесполезен, ты не... — голос Сэма повышается, — ты... ты... черт возьми, ты Винчестер! К тому времени, как заканчивается тирада, Дин стоит, согнувшись и уперев руки в колени, очень пытаясь не рассмеяться, но плечи у него уже дрожат. Он действительно не хочет портить момент, но когда слышит сдавленное хихиканье Сэма, у него вырывается смешок. На них накатывает истерика, они дико смеются, хватаясь за все, что подвернется под руку, чтобы устоять на ногах. Сэм вынужден опереться о колонну, по его щекам текут слезы, и он старается не смотреть на Дина, чтобы не засмеяться еще сильнее. Дин прислоняется головой к стене и топает ногой, пытаясь успокоиться. Его грудь и легкие начинают болеть, а вот из остальных частей тела боль ушла, смытая неконтролируемым смехом. — Я Винчестер? — выдыхает Дин, сдавленно смеясь в кулак, прижатый ко рту, — и это все, что ты смог придумать, мистер Гарвардский Эрудит? Они смеются, пока смех не переходит в икоту и единичные смешки. Теперь Сэм опирается на Дина, положив руки ему на плечи. Дин чувствует легкость в ногах, несмотря на усталость, этот взрыв помог успокоить нервы. Он чувствует себя хорошо, несмотря на беду, нависшей над головой. — Бэла принесла нам это, — вдруг вспоминает Сэм. Дин мычит и почти оседает при виде еды. Он и не понимал, насколько голоден, пока Сэм не помахал перед его лицом банкой с арахисовым маслом. — В чем подвох? Сэм дает ему уже готовый бутерброд, и Дин возносит благодарность всем Богам, которые только могут его услышать. — Не поверишь, она пожалела нас. — Мне тоже нас жалко, — соглашается Дин, по крайней мере, он надеется, что получилось разборчиво, учитывая, что его рот полон хлеба, арахисового масла и джема. Проглотив, он говорит, — я бы еще не отказался от стейка. — Если ты в состоянии, она сказала, что добудет нам сегодня вечером немного жареного поросенка. Дин хмыкает, проводя пальцем по нижней стороне хлеба, чтобы не дать джему капать на землю. — Ты же понимаешь, что она, вероятно, хочет чего-то взамен, да? — Ничто не бывает бесплатным, — говорит Сэм, как будто читая в старой книге, — тем не менее, час назад в наших желудках не было еды. Закончив, Дин указывает на сумку. — Есть еще? — Остался один, для Каса. Дин ворчит, но кивает. — Ты собираешься остаться здесь? — спрашивает Сэм, многозначительно смотря в сторону выхода, — солнце сместилось, и я хотел бы немного поспать. Дин кивает головой. — Я пороюсь здесь, посмотрю, смогу ли найти какие-нибудь лазейки, которые помогут нам не скончаться к концу завтрашнего дня, — он пытается казаться беспечным, но Сэм вновь хмурится, выглядя обеспокоенным, — со мной все будет хорошо, Сэм. Сэм стоит несколько минут, прежде чем кивнуть и направиться к выходу. — Из источников можно пить, и вода на удивление холодная. Дин поднимает руку и иронично салютует. Сэм выходит наружу. Храм погружается в молчание, как комната в темноту, когда гаснет пламя. Отголосок смеха все еще звучит внутри Дина, и это единственное, что оберегает его от ощущения безысходности, навеянного храмом. Запах смерти силен, едок, и Дин чувствует, как радость вытекает из него, как гной из инфицированной раны. Коридор перед ним не очень отличается от того, по которому он бежал несколько дней, а может столетий, назад. Слишком устав стоять, Дин рассматривает возможность последовать за Сэмом в их дом, но он уже не в состоянии двигаться. Вместо того, чтобы идти, Дин прислоняется спиной к колонне и сползает на пол. Камень холодит сквозь одежду, но, по крайней мере, он далеко от палящего солнца. Он пытается не засыпать и не сводить глаз с коридора, смотря на скользящие в самой глубине тени. Он опасается, что если отключится, то они утянут его внутрь. Может, было бы легче, если бы они сделали это, но... Ты важен Дин фыркает, вспоминая импровизированную речь Сэма. Дин знает, что имеет в виду Сэм, говоря о намерении сражаться до конца, даже если Дин предпочитает драться в одиночку, не рискуя его благополучием. Будущее. Его у него нет. Какое будущее у сторожевой собаки? Просто усыпить, когда она состарится и не сможет выполнять свою работу. Но, черт, Дин даже не сторожевая собака, он бешеный дурак, вечно ввязывающийся в неприятности. Дин просто преступник, негодяй, притворяющийся, что имеет уважаемую работу. Его место в птичьей клетке, одетым в полосатую робу и играющим на сигареты в азартные игры. У него нет дипломов, постоянной подруги, которая бы ждала его дома. Но он действительно сам починил свой автомобиль, и создал систему, позволяющую смотреть фильмы дома. Однажды он сумел закончить разгадывать кроссворд. Ну, он уверен, что Сэм записал несколько слов, пока он был в ванной, но все же. Дин собрал вместе кусочки головоломки, нашел Коптос, выдержал Адскую яму, не имея при себе ничего, кроме одежды на теле. Поэтому, возможно, он и в правду чего-то стоит, несмотря на то, что не имеет средств, чтобы завести семью и исполнить Американскую Мечту. У него есть Сэмми и Джес, родные ему люди, которые любят его за то, что он просто есть. Сэмми, который, вероятно, обнимет Экхарта и простит ему прегрешения перед человеческой расой. Джессика, которая бы примчалась на своих каблуках и отхлестала бы с гневными словами всех негодяев, причастных к появлению царапины на коленке соседского ребенка. И они любят Дина. Тьма застилает его глаза, и как бы он не боролся с нею, он засыпает.

***

Еще ранний день, когда Кастиэль находит его, лежащего на полу в очень неудобной позе, с мокрым от пота лбом. Его брови сведены, на лице гримаса. Дин храпит, довольно громко, так что Кастиэль не трогает его, и вместо этого быстро возвращается в их дом. Осторожно, чтобы не разбудить Сэма, он берет подушку, простыню и флягу. Сэм рассказал ему об источнике с холодной водой, когда Кастиэль ел свой бутерброд, и он идет к нему, чтобы напиться и запастись водой. Вернувшись в храм, Кастиэль аккуратно перекладывает Дина на подушку. Пол может быть холодным, но Дин горит от лихорадки, поэтому он не укрывает его. Оторвав полоску от простыни, он смачивает ее водой и кладет на лоб Дина. Кастиэль садится на пол, принимая ту же позу, в которой раньше сидел Дин. Он зевает, все еще чувствуя себя уставшим после нескольких часов сна. Сэм не сказал многого, когда Кастиэль проснулся. Только то, что принес любезно предоставленную Бэлой еду, прежде чем упасть на кровать и захрапеть, как только его голова коснулась подушки. День кажется нереальным, время течет медленно, но часы тихо тикают. Вскоре он должен будет сыграть свою роль, но не знает, в чем она заключается. Хотя, он уверен, что знает Дин. Коридор перед ним простирается на сотни миль, и Кастиэль вынужден отвернуться, обеспокоенный его бездонной глубиной. Дин сидел здесь, смотря в бездну, и Кастиэлю остается лишь удивляться, как эта пустота не разорвала его разум. — Что ты видишь? — шепотом спрашивает Кастиэль, глядя на спящего Дина. Он кладет руку ему на лодыжку и слегка сжимает. Смирившись с тишиной, Кастиэль закрывает глаза и начинает тихо напевать себе под нос.

***

Дин находится на границе между сном и бодрствованием. Тихие музыкальные ноты тянут его из тьмы, но усталость толкает обратно. Он раскачивается то в одну сторону, то в другую, от кошмаров к солнечному свету, но его веки не хотят подниматься. Сон лучше, он снимает усталость, и так хочется побыть в нем еще немного. Грохот заставляет Дина открыть глаза, закрыть, и открыть вновь, фокусируясь на темном потолке храма. Пылинки кружат над головой, отражая свет и танцуя, как самодельные феи. Они кажутся красивыми, пока не заставляют Дина чихнуть. То, что производило шум, останавливается, и Дин приподнимается, потирая глаза. Такое ощущение, что в них насыпали песка. Спина его просто убивает, копчик болит там, где касается каменного пола, и он чувствует себя больным. Он дрожит, несмотря на жару, а его кожа липкая от пота. — Ты проснулся, — говорит Кастиэль, и Дин с облегчением падает обратно на пол. Он наблюдает, как Кастиэль, захватив флягу, подходит к нему и кладет ее рядом с его головой. Дин только сейчас замечает, что его голова лежит на подушке, и понимает, что Кастиэль его переложил. И он этому безумно рад, потому что не хочет даже думать о том, как бы скрутило его мышцы, если бы он остался валяться под колонной. — У тебя лихорадка, — продолжает Кастиэль, открывая флягу и передавая Дину, — держи. Не желая пока садиться, Дин прижимает ее к груди. — Как долго я был в отключке? Кастиэль, сощурившись, смотрит в направлении входа. — Часа четыре, может, пять. Уже почти закат. Не в состоянии оплакать потерю, ведь, возможно, это были его последние часы, Дин со стоном садится. Он отдохнул, несмотря на то, что из-за сонливости его движения все еще вялые. Оттолкнув в сторону ремень от фляги, он делает большой глоток, запивая неприятный привкус во рту. Даже в горле ощущается сухость, и он боится, что мог подхватить какой-нибудь вирус. Такое с ним уже случалось. Дин пьет, как человек, оказавшийся в пустыне, что в принципе, не далеко от истины, и, закончив, тяжело дыша, возвращает флягу Кастиэлю. — Спасибо. — Не за что. Внутри храма медленно темнеет, и это дезориентирует Дина, он не может сказать, что было сегодня, а что вчера. Время и пространство смешиваются, а может, всему виной лихорадка, наславшая галлюцинацию, из-за которой его накрывает внезапной волной страха. Темнота противными щупальцами хватает его за ноги, не позволяя двигаться. Воздух сгущается, тяжелеет, вызывая в ушах невыносимый, пугающий звон. Холодно. Он дрожит, сидя на полу и обхватив себя руками. Дин смотрит в лицо ужасающей пустоте, перемещающейся, обладающей разумом, желающей всосать его в себя. Там нет воздуха, нет надежды, нет ничего. Там нет ничего. Усилием воли Дин тянется к Кастиэлю, слепо хватая его за рубашку. Он пытается произнести что-то, что угодно, но благослови Господь душу Кастиэля, который понимает, что сейчас он не в состоянии говорить. Не произнося ни снова, Кастиэль заключает его в спасительные объятия. Дин цепляется за реальность, используя руки Кастиэля в качестве якоря. Здесь, некоторое время, он может быть слабым. Кастиэль не осудит его за это. Ему кажется, что его мозг пылает, плечи и челюсть болят, грудь сжимается в спазме, и он чувствует себя, как в начале сердечного приступа. Дин не может сдержать всхлип и дрожь. Когда все проходит, его трясет, а рубашку на груди Кастиэля украшает большое влажное пятно. Ни один из них не шевелится. Время крадется мимо, незримое и пугающее. — Может, тебе следует пройтись, — успокаивающе шепчет ему на ухо Кастиэль, — встать на ноги и выйти наружу. Дин согласно мычит, но не двигается. Он уже преступил грань приличия, и поэтому не игнорирует тот факт, что сидит, уткнувшись носом в грудь Кастиэля. Тот пахнет свежей водой и солнцем, а так же немного мускусом. Это возбуждает, и Дин чуть приподнимает голову и целует его в основание шеи. У Кастиэля вырывается смешок, он берет пальцами подбородок Дина и поднимает его лицо вверх. Удерживая его взгляд, он прижимается к его рту в кратком поцелуе. — Чувствуешь себя лучше? Дин кивает, прикрыв глаза. Он ощущает покой, расслабляющий все его тело. — Бэла обещала нам немного свинины. — Ты голоден? — последнее слово вылетает с тихим рычанием, и у Дина перехватывает дыхание, когда Кастиэль слегка прикусывает его плечо. — Я всегда голоден, — пытается он пошутить, но его голос дрожит от возбуждения, — черт. Кастиэль целует его вновь, на этот раз жестче и глубже, вовлекая язык Дина и посасывая его. Дин кладет руки на лицо Кастиэля, притягивая его ближе, зарываясь пальцами в мягкие, пушистые волосы. Безумие берет вверх, и Дин готов ему сдаться. Он готов требовать, отдавать, брать, задыхаясь в рот Кастиэля. Горячо, влажно. Дин прижимается губами еще сильнее, не оставляя возможности дышать или сбежать. Он отстраняется, прикусив его нижнюю губу, лишь тогда, когда Кастиэль, не долго думая, накрывает ладонью его стояк. Время вновь ускоряется, все тает в оттенках красного и золотого. Кастиэль без стеснения касается его, его пальцы уверенно и опытно мнут кожу Дина, дразня и в то же время успокаивая. Дин отдает контроль, слишком уставший, чтобы двигаться после приступа. К счастью, Кастиэль не возражает. Кастиэль передвигает его, чтобы посадить между своих ног, и Дин ухмыляется, откидываясь спиной на его грудь. Ему нравится эта поза, несмотря на то, что так им будет труднее целоваться. И он помогает Кастиэлю расстегнуть свою ширинку. Рот и руки Кастиэля действуют в унисон, касаясь тела Дина, он задирает его грязную рубашку, слишком спеша, чтобы нормально ее расстегнуть. От его прикосновений разливается тепло, когда он оглаживает усталые мышцы и болящие ребра, и Дин тает от этих ощущений. Большие пальцы теребят его соски, но лишь короткий миг, прежде чем ладони медленно, лаская, скользят вниз. Пальцы играются с дорожкой волос под пупком, и Дин не может сдержать смешок. Между тем губы Кастиэля прижимаются к нежному местечку за ухом. Щетина щекочет чувствительную кожу, от чего Дин дергается, но Кастиэль удерживает его. Он вбирает в рот мочку уха, обжигая горячим дыхание, и вырывает тихий всхлип, когда подкидывает бедра, вжимаясь в него. Кастиэль целует его шею, облизывает синяк чуть выше плеча, прежде чем вынуть руки из-под его рубашки. Дин сжимает пальцами брюки на бедрах Кастиэля, когда его рука обхватывает его шею, нежно лаская. Волна удовольствия захлестывает Дина, он громко стонет, и Кастиэль, неудобно изогнувшись, яростно его целует. — Кас... Кастиэль заставляет его замолчать, опуская руку вниз, под ткань брюк. Никогда раньше под закрытыми глазами Дина не было таких ярких и красочных звезд. Дин прогибается назад, бедра дрожат, и в сапогах сгибаются пальцы ног. Он двигается в ритме, задаваемым рукой Кастиэля, подчиняясь каждому нежному движению ладони и жесткому повороту кисти. Его каблуки беспомощно скользят по полу храма, когда он пытается сдержаться. Бесполезно, потому что рука Кастиэля опускается с шеи вниз и обхватывает его за грудь, удерживая на месте. — Пожалуйста, Кас... я... — слова тонут в невольном всхлипе, когда Кастиэль уступает невысказанной просьбе. Он слишком завелся. Кастиэль проник в каждый атом его тела, с тех пор, как он впервые вошел в библиотеку в Мюнхене. Кастиэль — это сила природы, безжалостная и могущественная. Твердый как камень, он в состоянии выдержать любую бурю, попавшуюся на его пути. Кастиэль, это сила, с которой нельзя не считаться, и он нужен Дину. Резкое движение руки, и Дин с громким стоном кончает, напрягаясь всем телом, удерживаемый жестким захватом рук и ног Кастиэля. Слишком давно. Слишком давно Дин испытывал даже маленький отголосок того наслаждения, которое сейчас оседает в его теле. — Блядь, Кас... блядь. Кастиэль хихикает, его рот скользит по щетине Дина. — Очень связно для тебя. Сукин сын прижимается лицом к его щеке, и Дин борется с сильнейшим желанием зацеловать его до потери сознания. Лучшее из всего этого то, что Кастиэль не отпускает его. Он прижимает Дина к груди, касаясь губами каждого оголенного кусочка кожи, до которого может достать. — Я хотел бы заботиться о тебе, — говорит Кастиэль, не прерывая ласки, — может, держать тебя за руку. Пить кофе перед камином, завернувшись в одно одеяло, в сотне миль от войны и боли, — его дыхание прерывается, и он обнимает Дина еще сильнее. Мгновение он молчит, и Дин задерживает дыхание, — я хочу быть с тобой. Дин закрывает глаза, прижимаясь лбом к его щеке. — Сентиментальный болван, — произносит он, но слова звучат с нежностью. — Ты хочешь этого. И это, черт возьми, правда. — Проклятье, да, хочу. Я мог бы провести так весь день, — Кастиэль хмыкает, но Дин качает головой, — я серьезно, Кас. Я был бы счастлив просто сидеть здесь и никуда не уходить, — он не открывает глаз, потому что грудь затапливает новая волна боли. Отчаянные слова отчаявшихся людей, смотрящих в дуло винтовки. Однако это не делает их менее верными. Кастиэль — ниспосланное чудо, и Дин не так туп, чтобы его упустить. Вот и сейчас, Дин даже не спрашивает, с ним ли Кастиэль, готов ли следовать за ним в чрево зверя. Потому что знает, что тот скажет да. Кастиэль Милтон посмотрит ему прямо в глаза и выразит согласие принять вместе с ним то, что уготовано Богами. — Ты нужен мне, — говорит Дин. Это не те слова, которые он хотел сказать, но они наиболее близки, — Боже, ты нужен мне. Кастиэль целует его, нежно и глубоко, и кивает, отстраняясь. — До самого конца, — говорит он, успокаивая все невысказанные сомнения Дина.

***

Ночью город Амон-Ра кажется созданным из снов. Сады оживают сотнями мерцающих светлячков, водопады и родники переливаются светом, источник которого неизвестен. Факелы освещают наружные стены храмов, ночь купается в оттенках оранжевого и светло-красного. Статуи дремлют. Ветер прохладен и совсем не похож на ледяные порывы в пустыне. Не слышно ни одного насекомого. Ни одно облако не закрывает ночное небо, которое окрашивается в различные цвета лишь светом звезд. Ночной солнечный свет, нравится думать Кастиэлю. Эта безмятежность заглушает страхи Кастиэля, появившиеся этим утром. Еще есть время насладиться маленькими радостями, что у него есть: холодной травой под ногами, нежным теплом ладони Дина в его собственной, лаской пальцев, обожающим взглядом зеленых глаз. Они спокойно идут по внешним садам, где больше травы, чем деревьев и кустов. Стебли достигают их бедер, и они идут осторожно, чтобы не споткнуться о случайный камень. Но на гладкой земле, под подошвами ног, нет ничего, и у них возникает ощущение, что они плывут по этому травяному полю. Дин иногда останавливается, чтобы взять Кастиэля за волосы на затылке и поцеловать. Он проделывал это семь раз точно, и каждый для Кастиэля был сюрпризом. Легкое прикосновение губ, целомудренное и нежное, и Кастиэль чувствует, как сердце делает счастливое сальто в груди. Откуда-то ветер приносит звуки музыки. Гитара, может быть две, скрипка и самый мелодичный голос, который когда-либо слышал Кастиэль. Теперь голоса два, мужчина и женщина поют проникновенную балладу, и высокие ноты пробегают мурашками по рукам Кастиэля. Он тянет Дина по направлению к музыке, достаточно близко к лагерю, чтобы услышать, но достаточно далеко, чтобы их не заметили в темноте. Песня западная, несмотря на слова на немецком языке. И удивительно отличается от военных песен, популярных в течении нескольких последних лет. И Кастиэль не может удержаться от покачивания в такт. — Что в ней говорится? — спрашивает Дин, глядя на Кастиэля прищурившимися глазами. Кастиэль отвечает улыбкой, и его свободная рука опускается на поясницу Дина. — Эй, уймись, чемпион. Я не танцую, — но он не отстраняется. — Последняя ночь на Земле, Дин. Ты же не хочешь в загробной жизни оглядываться назад и сожалеть, что ни разу не танцевал. Сомневаясь, Дин хмуро смотрит на него, но уже стоит в нужной позиции. Грудь к груди, руки сцеплены, а свободная рука лежит на плече Кастиэля. — Умник. — На нас никто не смотрит, — посмеивается Кастиэль. Дин возмущенно морщит нос. — Тебе повезло, что ты мне нравишься. — Помолчи, Дин. Не обращая внимания на ответное ворчание, Кастиэль начинает их медленно кружить. Дин в конечном итоге сдается с язвительной улыбкой, на которую Кастиэль не обращает внимания. Чтобы сделать танец как можно более плавным, Кастиэль шагает ближе, и когда Дин опускает голову, смотря на пуговицы на его рубашке, Кастиэль увеличивает темп. Он тепло улыбается Дину, надеясь, что это покажет, как ему хорошо, но Дин вновь хмурится. — Ну что такое? — Ты двигаешься слишком медленно, — неловко пожимает плечами Дин. — Хорошо, — говорит Кастиэль, замедляясь и полностью останавливаясь, — веди ты. Уголок рта Дина дергается, но он проглатывает протест. Откашлявшись и расправив плечи, Дин коротко кивает, на что Кастиэль отвечает легким поклоном. Они начинают вновь, с неспешных движений, в соответствии с плавным темпом песни. Кастиэль слегка удивлен тем, что Дин попадает в такт, кружа его в медленном танце. Дин держит его крепко, прижимая к груди, и время от времени носки их ботинок задевают друг друга. Они соприкасаются лбами, покачиваясь под далекие звуки гитары. Кастиэль не прикрывает глаза, хоть и очень хочется. Больше всего на свете он желает забыться в успокаивающем танце, в безопасности и уюте рук Дина, смотря в его мерцающие глаза. Близость между ними становится почти осязаемой, вызывая внутри него жар. Неудовлетворенное возбуждение вновь просыпается при виде полуоткрытых губ Дина, его языка, облизывающего их. Они двигаются в унисон, и постепенно их охватывает пламя. Кастиэль проводит ладонями по его рукам, чуть выше плеч, касаясь пальцами волос. Дин обнимает его, сцепляя руки за спиной, закрывая от внешнего мира. Они дышат дыханием друг друга, губы соприкасаются в намеке на поцелуй, ноги продолжают двигаться в такт. Кастиэль понимает, что в присутствии Дина теряет связь с реальностью. Он начинает шепотом подпевать причудливой песне. Часть его отчаянно хочет, чтобы Дин понял эти слова, но улыбка, светящаяся в зеленых глазах, говорит, что он их знает. Каким-то чудом Дин понимает это признание в любви и преданности, пропетое Кастиэлем. Иностранный язык не помеха. Руки Кастиэля скользят с затылка Дина, ласкают лицо, гладят заросшие щетиной щеки, но ему хочется большего. Он проводит пальцами по обветренным губам, не может сдержаться и целует их. Земля выскальзывает из-под его ног, но это всего лишь Дин, медленно опускающий их на землю. — Опять? — со смешком спрашивает Кастиэль, запрокидывая голову, когда Дин прижимается ртом к его шее. — Пора вернуть должок, — ухмыляется Дин, и Кастиэль чувствует, как царапают кожу зубы. Кастиэль приподнимается на локтях и смотрит вниз на Дина, устроившегося между его ног и облизывающего его ключицу. Высокая трава полностью скрывает их от чужих глаз, но они все равно стараются соблюдать тишину. Необходимость этого раздражает Кастиэля, и от накатившего удовольствия он с силой прикусывает губу. Дин прикладывает палец к его рту, напоминая о молчании. Кастиэль кивает, наблюдая, как тот опускается ниже, покрывая его тело поцелуями. Откинув голову назад, Кастиэль считает звезды, как реальные, так и воображаемые, когда рот Дина опускается на его пах, слегка покусывая ткань. Кастиэль стонет и разводит колени шире, давая Дину больше простора. Его дыхание учащается, желудок делает сальто, когда пальцы Дина ловко расстегивают пуговицу и тянут молнию вниз. Пятки зарываются в мягкую землю, в тот момент, когда Дин дует на влажное пятно на трусах. Кастиэль приподнимается, чтобы иметь возможность запустить руки в волосы Дина. Дин целует его в пупок и поднимает взгляд. Он просит разрешения и Кастиэль со слабым кивком его дает. Его окутывает жар, чистое, абсолютное блаженство. Пальцы сжимают мягкие волосы, волны экстаза пробегают по телу. Он задыхается, стонет, всхлипывает, когда Дин сосет его, не давая себе и секунды передышки. Кастиэль вскрикивает, выгибается и толкается бедрами вверх, желая глубже погрузиться в этот жаркий рот. Он не продерживается долго и со всхлипом кончает, в груди разливается тепло, ноги дорожат, пока Дин выпивает все до капли. Кастиэль с тихим смехом, хрипло дыша, пытается прийти в себя. По телу растекается нега, пальцы рук и ног покалывает от удовольствия. Над ним, в поле зрения, появляется Дин. Его губы покраснели и припухли, он улыбается и целует его. Грязно, непристойно, но чертовски горячо. Ему хочется что-нибудь сказать, показать бесконечную благодарность, наполняющую его, но Кастиэль боится, что никакие слова не смогут выразить то, что он сейчас чувствует. Вместо этого он произносит: — Я тоже тебя люблю, — потому что это единственное, о чем он может думать. Дин моргает, несколько мгновений рассматривает его и кивает. Он ничего не говорит, лишь крадет у него еще один поцелуй. Их пальцы сплетаются вместе, и они устраиваются под ночным небом, на мягкой траве. И это больше, чем когда-либо мечтал Кастиэль. — Как ты себя чувствуешь? — наконец спрашивает Дин, обнимая его за шею. Удовлетворенным, восторженным, напуганным, измученным, бесконечным. — Счастливым, — вместо всего этого отвечает он. Дин пытается что-то произнести, его губы двигаются, но ничего не выходит, и он сдается. Он опускается на Кастиэля, положив голову ему на грудь и упершись лбом в шею. Музыка уже давно стихла, как и неразборчивый говор солдат. Лишь треск костров нарушает ночную тишину. Рука Кастиэля поглаживает спину Дина, ему нравится чувствовать на себе вес его тела, и он целует Дина в макушку. Они остаются в таком положении некоторое время, наслаждаясь друг другом и успокаивающим ночным ветерком, но холод берет вверх. Когда Дин начинает дрожать, Кастиэль понимает, что пора возвращаться обратно. Дин ворчит и неохотно встает. — Нам нужно отдохнуть, — говорит Кастиэль, пытаясь его вразумить, — завтра будет очень долгий день. — Да, я знаю, — его лицо разглаживается, когда он дарит ему легкий поцелуй, — или мы просто могли бы, знаешь, наслаждаться оставшуюся часть ночи. Кастиэль, улыбаясь, застегивает брюки. — Эта идея мне нравится гораздо больше. Дин ведет его к окраине лагеря, скрытого среди пальм и статуй. И Кастиэль вспоминает, зачем они вообще забрели сюда, лишь когда видит корзину, стоящую в траве. — Ха. Надеюсь, она не подшутила над нами, — говорит Дин, опускаясь на колени и откидывая крышку. Кастиэль заглядывает внутрь, и его желудок урчит при виде пищи. Помимо всего прочего, внутри лежит бутылка вина. Еда уже, наверное, холодная, но Кастиэль не думает, что это будет проблемой. — В точку, — вручая бутылку Кастиэлю, Дин поднимает корзину. На обратном пути к дому Дин берет Кастиэля за руку и слегка сжимает ее.

***

Идет ночь, и ощущение счастья затмевает усталость. Они передвигаются на цыпочках, пока не просыпается Сэм, а потом едят, пьют, и делят на троих шоколадку, которую Бэла дала Сэму днем. Они рассказывают анекдоты, смеются, когда каждый вспоминает самую неловкую ситуацию, что с ним приключилась. Сэм давится вином, Кастиэль смеется так сильно, что начинает хрюкать, и теперь уже Дин хохочет до слез в глазах. Они замолкают, просто наслаждаясь компанией друг друга и тишиной, пока ее не становится слишком много. Сэм извиняется, говоря, что пойдет, прогуляется до восхода солнца, и как только он выходит, Дин и Кастиэль закрывают за ним дверь. Они вновь занимаются любовью, на этот раз без ограничений и одежды. Обнаженные, открытые, они делятся самым сокровенным, обнимают друг друга, непрестанно целуют, пока в окна не проникают первые лучи. Кастиэль стоит у окна, завернувшись в простыню, когда Дин подходит к нему сзади. Положив руки ему на бедра, он целует его в голое плечо, где темнеет след от зубов, оставленный этой ночью. Кастиэль откидывает голову, опираясь на него, и накрывает его руки своими, переплетая пальцы. Начинается рассвет, окрашивая контуры города в различные оттенки розового и золотого. Они не говорят. Дин держит его, и его руки дарят ощущение безопасности. Кастиэль тихо напевает под нос и сжимает пальцы. Именно здесь Дин хочет быть. Сейчас и всегда. Он нашел свой дом, свое святилище, и не хочет его отпускать.