Школа безумия Джокера

Стул, на котором сидел без сознания подросток, был поставлен передом к серой стене. Лампочка над дверью, справа, мигала, жужжа и перебивалась. Голова парня свисала на грудь, открывая взору его спину и затылок с кровоточащей раной. Видимо, на него кто-то напал сзади. Было холодно, очень холодно для шорт и майки, в которые был одет мальчик. Даже невооруженным взглядом можно было увидеть, что губы его слегка посинели. Неизвестно, сколько он так сидел, но, судя по всему, достаточно. Дверь отворилась, и на пороге возник толстый мужчина лет тридцати с ножом в руках. Он безразличным взглядом скользнул по спине сидящего и отправился работать. Также у него не вызвал интерес и другой человек, который в теплой куртке сидел на деревянном ящике и раскладывал на импровизированном столе пасьянс. Импровизация предполагала собой огромных размеров ящик с дырявой клеенкой сверху. Рядом с ящиком валялась пачка сигарет, выпотрошенная и растоптанная. Карты в руках у человека были необычные. Такие можно было достать только в черном квартале, в определенных местах. На них были изображены в обнаженном виде голые проститутки с телефонами, напечатанными в углах. Они напоминали визитные карточки, что очень понравилось картежнику. Вода в кастрюле уже вскипела, молодой человек ждал несколько минут, потом, резко вскочив, выключил огонь. Посмотрев в сторону сидящего, он схватил другую кастрюлю, подбежал и с размаху вылил ее содержимое на привязанного человека. Тот дернулся как от удара током и начал заваливаться назад, но сильные руки удержали стул от падения. Джексон, почувствовав, что связан, начал изо всех сил дергать руками, стараясь разорвать скотч. Холодное лезвие ножа несколько охладило его пыл, прикасаясь к шее, но не оставляя на ней порезов. Афроамериканца начала бить лихорадка, ему было очень холодно и страшно. Ледяная вода полностью намочила его одежду. Облизав губы, он попытался посмотреть назад, но острие ножа не дало ему повернуть голову. - Послушай… Джек, это ты? Молчание длилось несколько секунд, затем тот, кто стоял сзади, наклонился к его уху: - Ты ожидал кого-то другого увидеть? Неужели у тебя так много врагов, Джексон, ты всем их родственникам разрываешь щеки? Это было сказано шепотом, с большими паузами, с деланным ударением на каждом слове. Джексон рванул, что есть мочи, но стоявший сзади это предвидел, надавив ножом на кожу, он порезал ее до крови, которая тонкой струйкой потекла за шиворот. Стоящий сзади видел панику, страх своей жертвы перед предстоящим. Палач продлевал молчание, чтобы жертва испугалась еще больше. - Знаешь, Джексон, что я заметил? Ты никогда не спрашивал меня о моих шрамах, хочешь узнать, откуда они? Хотя нет… тебе же сейчас не до моих рассказов, ведь так? Ты… подробно рассмотрел мои подарки? Знаешь, я решил освежить тебе память… После этих слов перед глазами Джексона замелькали фотографии его родных. Сначала шли изображения просто трупов, а потом у каждого трупа, при каждом снимке, пропадало по конечности. Начиналось все с рук, а заканчивалось сердцем. - Скажи. Тебе понравилась моя игра, которую я для тебя придумал? Ты свои игрушки полностью собрал? А то смотри, если одной детали будет не хватать, они больше никогда не заведутся! После этих слов помещение наполнил дикий вопль смеха. Он рос, отдаваясь эхом по всему залу. И, судя по геометрической прогрессии его роста, помещение было огромным. Схватившись за живот, убийца упал на пол и начал кататься, бить ногами воздух. Этой истерики хватило, чтобы Джексон рывком повернул стул. Теперь он видел своего врага. Нож все еще был в руке у Джека, и парень только чудом избегал смерти, катаясь с ним по полу. Наконец, он резко прекратил смеяться и рывком вскочил на ноги. Подпрыгнув к Джексону, Джек наклонился и взял его за подбородок. Глаза у Джека метались по лицу парня, его шрамы растянулись в ужасную ухмылку, движения стали резкими и слегка судорожными. Из носа потекла кровь. Вытерев ее рукавом куртки, Джек похлопал Джексона по щеке и обошел его со спины. Снова наклонившись к уху, руками он, быстро проникнув к бокам жертвы, начал ее щекотать. Говорил при этом он быстро-быстро, Джексон скрючился, а Джек через хихиканье выплевывал фразы, полные яда и сумятицы: - Скажи мне, что ты чувствуешь, ты хочешь смеяться так же, как и я, хочешь?! А вот я хочу на тебя посмотреть… Что-то ты не улыбаешься? Может, потому что ты чувствуешь то, что наполняет тебя изнутри, хватает за сердце, переворачивает желудок, взрывается в пищеводе? Ты чувствуешь тот комок мокроты, который своей кислотой вспарывает тебе кишечник, доходит до легких и взрывается электрическим разрядом внутри, разнося эту дрянь по венам в мозг, заканчивая кончиками пальцев? Чувствуешь?! Последнее слово грохотом отдалось от стен. Тут Джек отпустил своего измученного врага, обошел его и сел перед ним на корточки. Все сумасшествие в миг пропало. Он с сочувствием в глазах рассматривал перекошенное от напряжения лицо бывшего друга, гладя его щеку тыльной стороной ладони. - Ш-ш-ш, ш-ш-ш, успокойся. Знаешь, что это? Это безумный страх и пустота, которая тебя поглощает, заставляет приблизиться к миру и пропустить его через себя. Ты бежишь от этого, но когда ты решаешься и шагаешь, то все дерьмо, профильтрованное твоим организмом, остается позади. Тебя парализует, а потом ты перестаешь бояться, замыкаешь в себе этот клокочущий кокон и находишь спасение в забытье. Это значит потерять близких людей. Я прошел весь этот путь заново сегодня ночью благодаря тебе… Я должен сказать тебе спасибо… Тебе необходимо растопить эту ледяную корку человеческого принуждения соответствовать параметрам. И ты станешь свободным… от предрассудков, любви, идиотического мышления толпы и сможешь прогнуть мир под себя. С этими словами Джек подошел к горячей воде и вылил кастрюлю на голову парню. Тот завизжал, дернулся и упал со стулом на ледяной кафель скотобойни. Убрать тело не составляло никакого труда. Мяснику было все равно, а Джек прекрасно знал, где находится местная помойка.

***

Думаю, что Джексон не понял моей мысли, когда я кипятком старался показать, как надо растапливать в себе лед. Да-а, действия и мысли у меня не отделены гранью… Этот представитель серой массы оказался персонажем под цвет детской неожиданности. Я даже не стал его спрашивать, зачем он это сделал? Ответ ясен: я - белый, а он - черный. Это некое подобие «потому что». Оправдание на все случаи жизни.

***

Прошел год, Джеку исполнилось 16 лет. Этот год был самым тяжелым для него. Его разыскивала полиция, и поначалу у него не было дома, пищи, денег. Хотя все оказалось поправимым. Джек научился жить угонами машин, он знал несколько левых точек, куда их и пригонял. С жильем тоже вопрос решился. Полностью переехав из черного квартала, он нашел себе каморку на последнем этаже в самом бедном районе Бринвуда. Отопление отсутствовало, крыша протекала, но позволить себе большие удобства он не мог. Его излишне яркая внешность привлекала к себе внимание, а внимание для него, с его образом жизни, было равноценно явке с повинной. Внизу, среди мусорных баков, всегда собирались группы бродяг, часто он к ним присоединялся, грея руки у костра, разведенного в железной бочке. Там же, зачастую, он и питался, жаря на огне картошку. Огонь был разведен на отбросах и частенько имел специфический запах, но парня это мало волновало. Он продумывал свой образ, но воплощать в жизнь свои фантазии было рано. Теперь он везде представлялся Джокером и ходил в перчатках. «Джокер» возник спонтанно, когда Джек придуривался и сам себя разрисовал, как своих жертв. Однажды ночью в одном ближайшем баре он выиграл пальто. Пойти просто в магазин и купить то, о чем он мечтал, он не мог. Джека начало раздражать свое привыкание к вероятности оскорблений в свой адрес. Парень уже полностью отдавал себе отчет в том, что другой жизни у него не будет. А если что-то делать, то это нужно делать хорошо и не за бесплатно. Что он умел? В карты часто выигрывал, умел убеждать, специализировался по угону машин. Когда обязательно нужно было выпустить пар, он шел в ближайший кабак и дрался. Бойцовский клуб остался в прошлом, но навыки, привитые синяками и переломами, остались навсегда. Пистолет, приобретенный на черном рынке, стал его верным другом на улочках города. Высокий, худой, слегка сутулый он производил на некоторых впечатление легкой добычи. Конечно, за это расплачивались, кто чем… Особенно его раздражали проститутки, они приставали, громко разговаривали, и именно от них Джек получал жаргонные плевки в затылок. Устав, он прирезал парочку у входа в клуб и подвесил над дверью, размалевав их лица тремя цветами. Одеваясь черт знает во что, Джек не особо старался за собой следить. Главное, что он любил в этой жизни: пачка сигарет, кофе и качественные поступки. Неважно, какого уровня или профиля они были. Главное, чтобы остался след, а какой – под настроение. Из коморки открывался прекрасный вид на крышу, а с крыши – на город. Площадь крыши была достаточно большой, и Джек организовал там свой тир, стреляя каждый день по несколько часов по мишеням. Сначала это были банки, мусор. Потом он соорудил механизм, и они начали передвигаться из одного конца в другой. Он рос как стрелок и совершенно не боялся, что его кто-то услышит. Гул переулка заглушал крики и полицейские сирены. Кто здесь только не ошивался; Джек к любому мог найти подход. Последнее время он начал замечать, что людей с наркотиками стало меньше – значит какому-то боссу вырвали кадык. Деньги с угонов машин он откладывал. Жить обычной жизнью он не мог, здесь нужно было уметь выживать. И тратить деньги нужно было с умом и совершенно на другие вещи. Днем в переулке было более-менее спокойно, а ночью наступала настоящая жизнь. Выходили толпами проститутки, парни читали рэп, под их музыку свободы за каждым мусорным баком продавали наркоту. Девушки, не имевшие знакомых, становились жертвами групповых изнасилований. Бары, клубы, расположенные в подвальных помещениях, были усыпаны шприцами. Очень многие умирали от передозировки и от СПИДа, корчившись около каменных стен. Полицейские, заглядывая в этот хаос, старались не наводить в нем порядка. Особенно Джека забавляли панки, которые устраивали по ночам массовые разбои и грабежи. Взрывы по праздникам сменяли один другой. Как только за решетку попадала одна банда, ее тут же сменяла новая. Чтобы не выделяться, Джек одевался в серую, специально порванную и залатанную куртку и отправлялся на поиски приключений. В барах он всегда налаживал связь с барменом, отдавая ему хороший процент от привода клиентов. Он научился избегать наказания и становился более безбашенным. Если ему хотелось есть или пить, он просто подходил к человеку и отбирал у него выпивку. Джеку было плевать, мужчина это или женщина. При одном взгляде на его лицо желание драться и возмущаться обычно пропадало. Но были среди всего этого мира и свои радости. Искренние чувства, такие как радость, сострадание, привлекали его внимание больше, чем вид крови. В этом месте это была непозволительная для кого-то слабость, для кого-то - роскошь, которую нельзя было отобрать, угрожая ножом.

***

Я сидел на крыше и смотрел на город. Там, вдалеке, красовались изысканные здания, а внизу подо мной бушевали двуногие тараканы. В Переулке преступлений всегда что-то происходило, каждую минуту здесь кто-то умирал, кого-то насиловали. Хуже чумы… ха. Жизнь здесь кардинально отличается от черного квартала - мелочность, трусость завоевали первые места среди других человеческих пороков. В то время как там царили беспрепятственность и агрессия. После смерти Джексона я научился обходиться без общения. Смертная скука и одиночество раньше толкали меня на встречи с дегенератами, но я нашел им адекватную замену. Мелкие милости мира стали более ближе ко мне, чем раньше. Мастурбация в туалете на недостижимое напоминает огромную задницу, поглотившую очередную судьбу. Человек – муха, точно. Мне же все больше кажется, что именно в этой истории, я напоминаю более гвоздь, чем муху. Если тебе говорят, что ты зол, плох, туп и страшен – значит, у тебя есть исключительные вариации своей жизни, на которые не способны другие. Ища в себе пороки, мы можем перевернуть медаль и приложить к более значимому месту на своем теле. Многие бы сошлись на непонимании моей идеи. О-о-о, эти разглагольствования об идеи и презрении. Все люди боятся силы первого и искренности последнего. За примерами далеко ходить не обязательно. Сколько мне стоило то, чтобы научиться смеяться над собой и откровенно презирать себя же за трусость и упущение моментов, лучших моментов в своей жизни. Больше этого не будет, ха, вру, будет, но чем больше я себя ненавижу за что-то или презираю, тем больше становлюсь совершенным. Другие от этого убегают, стараясь найти оправдание и восхваляя свое ничтожество. Самый смех, когда все вокруг начинают носиться с собой, не зная, куда себя деть или засунуть. Отсутствие идей и возможной перспективы порождают страх перед неизбежностью, а он заставляет человека метаться по клетке предубеждений, в которую он сам себя загнал. Отсутствие правил в игре одаряет возможностью действовать вопреки, так и всю мою жизнь. Ощущая размах, люди понимают, что их комплект масок очень скуден. Кто-то делает аналогию со своей жизнью и присоединяется ко мне, все же остальные – жалкие подражатели зла и добра корчатся в душевных муках в районе паха. Практически у всех это место считается самым дорогим и беззащитным. Конечно, конфликтно, что мои аллегории остаются непонятыми на обочине сознательности, это лишний раз доказывает, что марионетки остались внизу.