«Snow bonds»

      НОМ, зима 1928 года       Солнце уже поднималось над горизонтом, обволакивая всё вокруг в приятное розоватое освещение, что на границе с ещё не ушедшей серостью ночи образовывало любопытный сиреневый оттенок. Роса мягко блестела от первых солнечных лучей, что легонько касались прозрачных капель, покоившихся на серебристых листьях и траве. Вся природа застыла в умиротворении и спокойствии в последние минуты до своего пробуждения, когда всё вокруг вновь забурлит, закипит своей жизнью.       Но был и тот, кто наблюдал за медленным пробуждением природы, уже окончательно очнувшись от сна. Балто смотрел куда-то вдаль, за океан, сидя на корме своего корабля. В карих глазах героя то и дело мелькали грусть и тоска. Иногда казалось, что он что-то с надеждой высматривает вдали, но то и дело эта надежда уступала место разочарованию. В голове у него метались сотни мыслей, и все они вовсе не соответствовали умиротворяющему рассвету. Балто ощущал особую сосущую тоску в своем сердце, которую не удавалось заполнить ни гонкам с сыновьями, ни общению с дочками, ни шуткам друзей, ни чудесным полётам на самолёте Дюка, названном в его честь, ни даже поддержке и любви Дженны. Его мысли были далеки от Нома. Его мысли были далеко, на чужом острове, что был отделён океаном от материка. Его мысли были там, где была сейчас его дочь. Самая любимая и родная, несмотря на то, что он честно старался не выделять любимцев из шестерых таких разных детей. Но он не мог противиться себе. Джуно-Риеско, которого они с Дженной назвали Джуно, а его хозяйка — Риеско, старший из его сыновей, всегда взбалмошный, весёлый, лёгок на подъём и всегда охотно участвует в гонках, живёт гонками и ими дышит — в нём чувствовалась родственная любовь к этому виду спорта, что унаследовалась им от Балто, а Балто — от его отца. Динго, средний сын, пёс шерифа и новая важная шишка в городе. Им трудно не гордиться, ведь Динго проявляет себя как ответственный и серьёзный профессионал на работе, хотя в нерабочее время он крайне игривый и общительный оболтус, у которого всегда найдется парочка острых шуточек, что, видимо, перенялось у него от воспитания Бориса. Кодиак, самый младший из сыновей, целеустремленный и трудолюбивый пес. Коди — отважный и серьёзный, всегда отдающий предпочтение быть в команде. Эстер, младшая из дочерей Балто, которая так отличается внешностью от братьев и сестер, родившись похожей на дедушку, отца Дженны, довольно спокойная, отчасти скрытная и не вполне доверчивая, но все равно любима. Саба, средняя дочка, красавица — вся в маму! Добрейшая, нежнейшая и вежливейшая из всех детей, похожая на истинную леди. И все эти пятеро уже взрослых его щенят — собаки внешностью и духом. И лишь шестой его ребёнок, старшая дочка, второй щенок из помета, его Алу, его истинная папина дочка, единственная была волком во всех смыслах и пониманиях. С ней Балто чувствовал особую связь, которую трудно объяснить словами. Просто для него она была частью стаи больше, чем кто-либо другой. Но он давно её не видел, и отцовское сердце обливалось кровью, мучаясь тревожными мыслями. Что с ней? В порядке ли она? Удачно ли охотится её стая? Появилась ли у неё собственная семья? Счастлива ли она? А если да, то с кем? Вспоминает ли о доме и о нём, своём отце? И самый главный вопрос, жива ли его малышка?.. О, как часто корил себя Балто за то, что так просто отпустил её! Он никогда не простит себя, если с ней что-то случилось. Он не раз вспоминал слова Навы о том, что поведет стаю волк, который не знает, что он волк. До последнего старый вожак считал, что это участь Балто. Так может, он не ошибся? Хотя… Хотя Балто ведь знал, что он волк. Он волк, что предпочел жизнь собаки дикой жизни волка. А Алу? А Алу ведь, по сути, собака по крови, но волк душою, и путь избрала она волчий. Но, может, им следовало идти вдвоём?..       — Обычно в это время ты ещё спишь, — внезапно за спиной прозвучал до боли родной хрипловатый голос.       — Что тебя тревожит? — рядом с Балто умостился его давний друг, гусь Борис.       — Год. Прошел целый год, — тяжело выдохнул Балто, отвлекаясь от раздумий, — целый год я не знаю о судьбе Алу. Я очень тревожусь за неё. Знаешь, я иногда очень жалею, что не ушел тогда с ней.       — Но тогда ты бы не видел Дженну, своих детей, и не смог бы помочь Коди, — подметил Борис, с пониманием посмотрев на друга.       — Ты прав, Борис. Но с моими детьми всегда была бы Дженна. И, несмотря на разлуку с ними, я был бы спокоен за них. А за Алу мне тревожно. Она ведь совсем одна! Хоть бы раз, ещё раз увидеть её! Услышать и обнять… Я так хотел бы знать, в порядке ли она? Счастлива? Любима? А если с ней что-то случилось? Я никогда не смогу себе этого простить. Мне так не хватает моей малышки… И я боюсь. Безумно боюсь за неё, потому что не знаю, не знаю, что с ней…       На какое-то время между Борисом и Балто повисла тишина. Гусь понимал его состояние, но он ничем не мог ему помочь. Он и сам беспокоился за Алу, хотя и старался быть уверенным и спокойным. Ради Балто. Он видел, как обливается кровью и слезами сердце отца за судьбу своей дочери. Борис знал, насколько сильно Балто был привязан именно к Алу, к той, что вместе с ним целый год прожила на корабле, иногда убегая к матери, к той, с которой он чувствовал себя свободно, как псом, так и волком, к той, что видела в нём отца больше, чем героя. Если бы была хоть малейшая возможность…       — Я найду её! Переберусь на лодках с людьми или же на плоту, но я отправлюсь на остров и узнаю о её судьбе. У неё лично или же… у её стаи, — прервал молчание Балто, сорвавшись на шепот лишь в конце своего заявления.       Решимость и уверенность тона, с которым он произнес это, немало насторожили Бориса: определённо, волкопёс был настроен крайне серьёзно, и любые доводы и отговорки на него не подействовали бы. Пока Борис ломал голову над тем, как же его отговорить, Балто размышлял о том, как можно осуществить задуманное.       — Жаль, что Дюк меня не понимает. Было бы значительно легче, будь я в состоянии попросить его отвезти меня на самолёте.       — Балто! Что ты надумал? Как мы все переберемся туда? — ошарашенно вопросил Борис, изумленно хлопнув крыльями.       Балто удивленно и растерянно посмотрел на Бориса, явно не сразу поняв, что он имеет в виду, ведь с самого начала Балто говорил лишь о себе одном, не подразумевая других. Поняв же, герой Нома решительно покачал головой.       — Я сам отправлюсь на поиски Алу. Ты же останешься здесь. Со Стеллой. Тебе еще гусят воспитывать, а я не хочу их оставлять сиротами. Разве Белла, Мартин и Морис это одобрят? А уж что говорить про Стеллу! К тому же ты присмотришь за моими оболтусами и за Дженной… Она поймет меня, я уверен.       — Но Балто! Ты понимаешь, какой путь ты должен будешь преодолеть в одиночку?!       — Более чем. Я уже неоднократно проходил трудные пути в одиночку, Борис, — волк повернулся к другу с грустной улыбкой на губах. — Ты же и сам говорил, что «такой путь собака одна пройти не сможет, но, может, это сделает волк». А я волк, Борис. Я просто чувствую, что я должен это сделать, — непоколебимо произнес Балто, целеустремленно смотря вдаль.       — Мне не удастся отговорить тебя, так ведь? — вздохнул гусь, опуская голову.       — Нет.       — Балто… Она больше не малышка. Она — вожак стаи, в чьих жилах течёт волчья кровь. Алу не пропадёт, поверь, ведь она дочь своего отца, — Борис мягко посмотрел на Балто, стараясь напомнить ему о том, что когда-то и ему самому довелось отпустить Балто одного в далекий путь, который тот превосходно преодолел. Он по-отечески обнял волкопса, стараясь подбодрить его. — Помнишь, она волк даже больше, чем её отец?       — Возможно. Но я обещал защищать её и оберегать. Я не должен был отпускать её одну, — тяжело вздохнул полукровка. — Я всё решил. Завтра я уйду, чтобы в скором времени встретиться с ней и просто узнать об её судьбе. Я должен, Борис. Я её отец.       Гусь только растерянно смотрел на волка, чья грудь испустила тяжелый вздох, и задавался невольно вопросом о том, а не хочет ли Балто просто уйти и испытать другую жизнь, дикую? Кто знает, может, в нём дух волка стал доминировать над собачьей сущностью? Ведь в этом вопросе Борис не особо хорошо разбирался. Но, как ни странно, в то же время Борис испытывал не только горечь беспомощности и бессилия оттого, что он никоим образом не мог помочь Балто, но его сердце и наполнялось гордостью за своего подопечного, который вырос в благородного и ответственного героя. Он видел перед собой уверенного в себе волка, готового твёрдо следовать своему пути.       — Ты сейчас так напоминаешь мне Того! Он бы гордился тобой. Ты стал героем, как он и говорил. Думаю, его дух оберегает тебя и твою дочь, как и души ваших предков. Мне кажется… Балто?       Борис осёкся, заметив, как поднялась на загривке серая шерсть волка, а взгляд тёмных янтарных глаз стал блуждающим, невидящим и каким-то неестественно пустым. Балто судорожно сглотнул ставший в горле ком, а затем как-то автоматически повернул голову в сторону гуся и незряче уставился на него.       — Почему ты вспомнил о нём, Борис? — отстраненно и как-то сухо и холодно спросил Балто, и в этот момент глаза его вновь загорелись жизнью, только теперь в них блуждал лихорадочный огонёк, ледяной и пронзающий.       — Ну как же, — искренне удивился его собеседник, явно обеспокоившись странным поведением Балто. Борис немало был сбит с толку подобной реакцией. — Он ведь был твоим наставником, более того, он был тебе за отца…       — Он был мне отцом, — резко поправил Балто и отвернулся, тяжело задышав. Казалось, что упоминание Того приносит ему боль. Теперь тон Балто дал трещину, и в неё просочилась плохо скрываемая горечь, что затопила былой холод, который выдавался за попытку казаться безразличным.       — Именно. Но я не могу понять… Тогда ты ещё сказал Алу, что тебя с детства воспитывал я, и ты ещё удивлен, отчего ты умеешь лаять, если тебя воспитывал гусь. Ты упомянул о матери, о её щенятах, но ты и словом не обмолвился о Того. Мне казалось, что ты его любил, но ты ни разу не говорил о нём своим детям. Ни единого слова о нём.       — Любил? — Балто недоверчиво посмотрел на Бориса, будто тот только что неудачно пошутил, и хрипло рассмеялся с оттенком грусти. — Я и до сих пор его люблю. Потому всегда и молчал, не говорил о нём. Это слишком личное. Я не хотел, чтобы мои дети видели, что я могу плакать, как маленький щенок, всего при одном упоминании о ком-то. Знаешь, я до сих пор безумно по нему скучаю. Я помню, что он заботился обо мне, воспитывал меня, любил. Он был мне за отца и за мать, хотя я и не был его щенком. Того всегда меня защищал, и я никогда не ощущал себя ни с кем в такой безопасности, как с ним. Я почти не помню своей матери, а отца я и вовсе будто и не знал. Но зато со мной всегда рядом были вы, а особенно Того. Он научил меня всему, что знал сам. Именно благодаря ему я стал тем, кем стал.       Волк затих, собираясь с мыслями, а Борис внезапно ощутил, что никогда не думал о том, что даже сейчас, будучи совсем взрослым, Балто может скучать по своему наставнику и отцу. Нотка ревности скользнула в сердце гуся — он также заботился о сироте, но он никогда не мог ему заменить того сородича, что заменил обоих родителей. И к нему Балто часто относился как к другу, к «няньке». Но Того не был для него «нянькой». Он был наставником, родителем, защитником. И то уважение, которое испытывал Балто к Борису, было лишь каплей в океане по сравнению с его обожанием к Того. Даже спустя столько лет, когда последнего не стало…       Ветер, повеявший с юга, мягко всколыхнул шерсть, что привело Балто в порядок. Он с улыбкой подставил морду свежему воздушному потоку, мягкому и тёплому, свойственному для уже уходящего лета. Однако затем его взгляд вновь стал сосредоточенным, а голос — тихим.       — Лето подходит к концу… Скоро будет шесть лет, как его нет с нами, а мне до сих пор не верится. Так хочется вновь привычно услышать его пение или же шутки, посмотреть на его мастерство в гонках, снова путешествовать с ним. И если бы он был жив, то это он был бы героем. Это было бы его делом всей жизни. Не моим. Не Стила. Его, — глубокая признательность в голосе заставила Бориса по-новому взглянуть на прошедшие вещи. Пожалуй, Балто был прав — будь Того жив, то за лекарствам помчалась бы упряжка в ином составе. И будь Того жив, то ни одна собака не посмела бы и тявкнуть в сторону его подопечного. — Знаешь, я бы многое отдал лишь за одну возможность увидеть его, обнять. Хоть одну минуту. Я ведь так и не успел ещё раз сказать ему, что люблю его. Я не успел поблагодарить. Тогда я растерялся, и важным казалось совсем другое.       — Он знал, что ты его любишь, Балто. Для этого не обязательно говорить.       — Возможно. Борис… Прости, ты не возражаешь, если я побуду наедине?       — Что же… Вовсе нет! К тому же меня ждёт Стелла с нашими тройняшками. Они наверняка захотят послушать историю своего папочки Бориса! — Борис рассмеялся, вспомнив своих птенцов, а затем вновь посмотрел на Балто, сощурив глаза. — Балто, ты хоть попрощаться не забудь, ладно?       — Никогда, — улыбнулся в ответ Балто, мягко прижав к себе друга. — Беги и передавай всем своим привет! Я вернусь вечером.       — Хорошо, Балто! Мы обязательно будем ждать тебя! — помахал в ответ Борис, провожая взглядом соскочившего с кормы волка, что помчался в сторону леса.       Сам же Балто направлялся туда, где началась его жизнь здесь, в Номе, когда он повстречал Того и Бориса. Волк тихо ступал по теряющим былую яркость травам, стараясь не портить атмосферу ненужными звуками. Балто незаметно ступал между деревьями, мимо которых проходил не раз, но сейчас он возрождал в своей памяти именно то время, которое помнил, о котором слышал… Он не забыл.