Окинава

Он кинулся к ней, но тут же остановился, увидев входящего отца. Постарался придать лицу спокойное, достойное выражение, подобающее сыну офицера ВМС. За отцом шли еще двое – женщину Грег знал, это была мать Майка Мэгган О`Райли и пожилой человек в форме. Близ Хаус осталась с сыном, а делегация из взрослых пошла общаться с врачами. Наверное, пожилой – это переводчик, решил Грег. Он поискал глазами Мэй, надеясь сказать и ей спасибо за помощь, но девочки уже нигде не было. Грегу хотелось, рассказать про буракумина, но кому? Разговаривать особо было некогда. Минут пять спустя отец вернулся, кивнул жене и сыну и они вышли на улицу. Там уже смеркалось, и их ждал армейский джип. Близ и Грег сели сзади, Джон на переднее сидение. Водитель включил фары, вырулил со стоянки на дорогу. Мать, заметив исцарапанные руки Грега, взяла его ладони в свои руки. – Прямо боевые раны. – Что с Майком, пап? – спросил Грег. – Что сказали врачи? – Множественный перелом ребер и отравление афлатоксином. Лечение начали во время, он поправится. – Хорошо, – сказал Грег. Это хорошо. – Да, – подтвердил отец. – Очень хорошо. Дальше ехали молча и Грег даже задремал в машине. Но день был еще не закончен. Машина уехала, они вошли в свой дом. Зажегся свет. В гостиной виднелись следы быстрых сборов: разбросанные вещи, на кухонном столе лежал кусок сырого мяса. Грег сунулся было к холодильнику, но отец перехватил его руку. – Марш наверх. Есть разговор. Есть, конечно, хотелось, но если отец думает, что он начнет просить еду – сильно ошибается. Пора бы это запомнить. Грег быстро поднялся по лестнице в свою комнату, а Джон Хаус зашел следом. – Ты можешь что-то внятное сказать в свое оправдание? Грег молчал. Ответ был не нужен. Все что от него требовалось – это молчать и слушать. Вставляя однообразные: «да, сэр», «нет, сэр». А мать жарит омлет. Хороший такой омлет, с луком и маслом. Он улыбнулся, переводя взгляд в потолок, потом замер, потому что отец тоже молчал. Грег взглянул на его лицо – злое. – Чему-то улыбаешься? Что тебя развеселило? Отвечай! – Я… нет, я думал о другом. – Думал о другом? Ты что не понимаешь, что по твоей милости Майкл чуть не лишился жизни? Что его мать, и так вдова, чуть не потеряла сына? – Из-за меня? – переспросил Грег. Неожиданное обвинение заставило его открыть рот. – Я что ли его толкнул? Он сам упал! – Не прикидывайся идиотом! – заорал отец. – Это же ты подбил его на авантюру, ты – старше, ты должен понимать, что подобные игрища никогда ни к чему хорошему не приводят! – Но я же не знал, пап! Откуда я мог знать, что все вот так выйдет? Мы хотели хорошенько покупаться. Время провести… ну… поиграть… – Поиграть? Тебе что, десять лет? Ну ты у меня получишь, что заработал! Снимай штаны, быстро! Грег отступил на шаг к окну, в растерянности глядя на то, как Джон Хаус вытаскивает ремень из свои брюк. Ошибиться в его намерениях было невозможно, хотя до этого он почти никогда не бил его. Оставить без ужина, накричать, выгнать спать во двор, стукнуть по шее – это запросто, но вот так, ремнем… – Оглох? Быстро я сказал! – Ты шутишь? Мне четырнадцать! Я… Джон Хаус схватил своего сына за плечо и швырнул на кровать. – Четырнадцать? Неужели? Если ты ведешь себя как малолетний болван, все что ты заслужил – это вот это! Грег боролся молча, не в состоянии поверить, что все, что происходит, происходит на самом деле. Что отец его утыкает лицом в подушку, что ему выворачивают за спину руку, что с него сдирают джинсы, что в его тело впечатывается отцовский ремень. Ярость, сознание своей беспомощности, боль от жгучих ударов – вот и все что осталось в этом мире. В этом доме. В его жизни. – Джон! Что ты делаешь?! Последний, со всей силы, удар, рука отца развернула его, он увидел перекошенные лицо. Лицо гримасничало – так, как будто отец хотел что-то сказать ему или ударить еще разок, потом отдалилось – Джон Хаус прошагал мимо жены к двери. Грег судорожно натягивал джинсы. Голову поднять он не смел. Он знал, что увидит в глазах матери – страх и жалость. Грудь сдавило, он почти не мог дышать, слезы рвались наружу, он не мог больше выносить напряжение всего этого долгого дня, дорогу, больницу и этот дикий, невыносимый стыд… Миг спустя он рыдал у матери на коленях, всхлипывая и желая только одного, чтобы она не отпускала его, чтобы ее губы целовали его. – Тихо, тихо, милый. Все пройдет. Сейчас все пройдет. Тише… Ее рука ласково перебирала кудрявые волосы сына, так же, как много лет назад, когда Грег был совсем малышом. Тогда стоило подуть в его легкие светлые волосы, поцеловать в макушку и он успокаивался. Замирал у нее на руках, понимая, что здесь самое безопасное место, на ее руках никто и никогда не причинит ему вреда, что материнские руки защитят его от всего зла, что есть в этом мире. А потом он вырос, быстро, так и не дождавшись такой же ласки от отца, и не получив доверия и уважения, признания того, что он уже не ребенок. Потом та ужасная ссора, отчуждение и холодное молчание, что поселились в их доме. Непереносимое молчание для двенадцатилетнего мальчишки. Она вложила в тот холод и отчуждение свою долю, именно ею упрекал его отец; сына, посмевшего усомнится в его отцовстве. «Ты, заявляешь, что твоя мать шлюха?» И прочие грязные слова, значения которых он и не понял тогда, хотя нет, вряд ли, скорее всего понял, он слишком много и слишком рано стал понимать. – Шшш, Грег, ты молодец, ты помог Майку. Я знаю, родной, что ты не хотел, не подумал. Не сердись на отца, у него случилось кое-что на базе… – Ненавижу, – прошептал Грег. – Что там с тобой, ну-ка дай посмотреть, сильно он тебя? Нет, денек сегодня, конечно, вшивый, но не до такой степени, чтобы позволить матери рассматривать собственную задницу. Близ почувствовала, как напряглись его плечи. Еще пара секунд и Грег оскорблено оторвался от ее колен. – Один пехотинец на базе ушел в самоволку и изна… м… обидел местную девушку. Вся база целый день на ушах. А тут ты тоже… сбежал в самоволку. Он сорвался, понимаешь? Так бывает… – она притянула го к себе. Грег прерывисто вздохнул, потом повторил: – Я его ненавижу. Да это было именно это чувство – испепеляющее и разрушающее. – Ну полно. Все уже. Иди, умойся, я принесу тебе поесть. Хорошо? Она встала, коснулась сына губами и вышла, стараясь не заплакать при нем. Когда Грег проснулся на стуле у его кровати стоял поднос с молоком и мамиными булочками, накрытыми стеклянной крышкой, чтобы не засохли. Он не помнил как заснул, ожидая обещанный ужин, провалился в темный и душный сон. Грег потянулся за булочкой и тут же зашипел от боли. Снова накатил стыд. Он встал, морщась, подошел к окну. Солнце стояло высоко, уже часов одиннадцать. Отца, конечно, нет дома, это хорошо. Он умылся, избегая смотреть на себя в зеркало, натянул чистую одежду. В доме никого не было. Ухватив яблоко, вышел во двор. Никого. Красота. В другое время он нашел бы чем заняться, но настроения не было. Послонявшись по двору, Грег вернулся в дом. … Отравление афлатоксином. Смертельно опасный яд, относящийся к классу поликетидов. А это что за дрянь? Грег взял другой справочник. …Вторичные метаболиты, образующиеся в клетках бактерий, грибов, животных и растений. Отличительной особенностью поликетидов является их специфический биосинтез, который осуществляется сложноорганизованными ферментами поликетидсинтазами… Полный зашибись. …Афлатоксины избирательно поражают печень и ингибируют синтез белка. Уже через несколько часов после введения афлатоксинов отмечаются структурные нарушения в гепатоцитах: дегрануляция шероховатого и пролиферация гладкого эндоплазматического ретикулума; появление множества миелиноподобных фигур и вторичных лизосом… Неужели есть люди, которые понимают, что здесь написано? … Производящие токсин грибы – аспергиллы сселяться на зернах с высоким содержанием масла, хранящихся в жарком и влажном климате… Вот и что-то понятное: смерть наступает в течение двух-трех суток из-за необратимых поражений печени… С улицы донесся шум подъезжающей машины. Грег захлопнул книгу. Про буракумин он прочитает в другой раз. В дом вошла Близ Хаус. – Ну ты и соня, – она улыбнулась. – Собирайся, прокатимся до твоей лагуны. – Правда? – Грег встрепенулся. – Был шанс найти велик. Хотя конечно не большой. Ранец тоже жаль. Не так как часы, остановившиеся в тринадцать сорок семь, но все же. И ласты, и очки… – Ну я тоже люблю купаться. А мистер Рикон составит нам компанию. Бегом за полотенцем. А вот купаться он не будет. Он не мог объяснить словами – просто знал точно, что не вынесет, если кто-то посмотрит на него и спросит, что случилось с его спиной, ногами и задницей. Нет, лучше умереть. Мясо получилось идеально. С тонкой корочкой, сочное внутри. Близ выложила кусок на блюдо, добавила гарнир. Поколебавшись немного, достала красное вино. – О, у нас сегодня праздник! – Джон Хаус обнял жену. – Да, уже все готово. Близ сняла фартук и аккуратно повесила его крючок. – Как дела? Чем закончилась история с парнем? Джон помрачнел. – Приказ о его выдачи подписан. Получит то, что заслужил. Очень вкусно, Близ, – похвалил он стряпню. Она кивнула. – Знаешь… я сегодня была на море. Ну там где вчера… Это очень высокая гора. Удивительно как им удалось выбраться. – Велосипед не нашли? – Нет. Близ физически ощущала недовольство мужа. Скрытые эмоции, возмущение, злость, раздражение. – Джон… – она пригубила бокал с вином. – Ты не прав. – Неужели? Ему велели не выходить за пределы поселка. Так? – Джон… ты говоришь так, словно сам никогда не был ребенком. Ему скучно. – Он безответственный, неблагодарный щенок! – На щеках Джона выступили пятна. – Он делает первое, что взбредет ему в голову, забавляется со своими книжками и шляется по округе. – Сейчас каникулы, – сказала Близ. – Я хотел отправить его в лагерь. Так? Ты не дала. Ах, там строгая дисциплина, пусть мальчик отдохнет. – Ну и что было бы, отправь ты его в лагерь? Майкл был в этом лагере. Они бы преспокойно удрали вдвоем и оттуда. С тем же результатом. – Недели ни прошло – угробил новый велик. – Ты что, хотел бы, чтобы он бросил своего друга и укатил домой? – Нет, конечно, но у него нет никакого уважения ко мне. К окружающим, к вещам. Ты разбаловала его в конец. Он даже не понял, за что его вчера наказали. – Джон Хаус! Ты называешь избиение наказанием? – Ничего с ним не случится. Мой отец спускал с меня три шкуры. А эту твою драгоценность пальцем нельзя тронуть. – Да что с тобой?! – Близ вскочила на ноги. – Неужели он прав? Неужели ты и впрямь его ненавидишь? За что? Ты обещал, Джон, обещал, относится к нему как… Господи какая же я дура, что поверила тебе! – Замолчи. Это не так. Он мой сын. Мой сын. Понятно? И я хочу, чтобы он вырос приличным человеком. Порядочным, воспитанным. А не раздолбаем, который не в состоянии оценить хорошего к нему отношения… В дверь постучали. Джон Хаус замолчал, вздохнул. Этот разговор, с разными вариациями, последние два года повторялся не раз. И пусть Близ думает что угодно, но его метод дает свои плоды. Мальчишка не дерзит, старается быть пунктуальным. Не встревает в разговоры старших. И на том спасибо. – Мэг, рада тебя видеть! Джон Хаус встал, приветствуя гостью. – Я на секунду, Близ. Мистер Хаус, Близ… – женщина выглядела усталой, но глаза ее светились счастьем. – Как Майкл? – Все отлично. Я только что из больницы. С ним все будет хорошо. Сегодня делали рентген – никаких повреждений оболочек легких. Была опасность болевого шока, но все обошлось. Все потому, что первая помощь была оказана правильно. Я вот и заехала… Мэгган О`Райли поставила на стол сумку, достала из нее коробку с прозрачной крышкой – там был большой торт с бело-розовым безумием наверху. – Эти мальчишки, такие сладкоежки, – она смущенно улыбнулась. – Где Грег? Хочу сказать ему спасибо. – Он… – Джон Хаус сдвинул брови. – Я сейчас позову его, Мэгги, Джон, поставь еще один прибор. Мэгги, будем рады, если ты присоединишься к нам. – Нет-нет! Я на минутку. Устала. Близ Хаус поднялась по лестнице наверх, постучала в дверь, потом заглянула в комнату. – Грег, к тебе гости. При виде Грега, Мэг, радостно замахала рукой. – Иди сюда, дай я обниму тебя! Она увидела, что мальчик сначала взглянул на мать, потом вниз на отца. Лицо его было настороженным. Мать мягко подтолкнула его вниз. – Грег, ты такой молодец, если бы не ты… – Мэг О`Райли обхватила мальчика руками и прижала к своей большой груди, да так крепко, что он чуть не задохнулся от сладкого аромата духов и корицы. Еще от Мэгган О`Райли пахло больницей. – Ты сам то, ничего, цел? – спросила она, заметив, что Грег движется немного сковано. – Все нормально. – Бог мой, если бы не ты! Я боюсь подумать, что могло случиться! Майк мне все рассказал. Как он упал, как ты тащил его, как уговаривал идти. И про повязку и вообще… – она замолчала, глядя на смущенного Грега. – Да ты еще не отдохнул как следует, бледный какой-то… Ну, вот тебе подарок, – она кивнула на торт. Угощайся. Грег растеряно взглянул на мать, потом ответил: – Спасибо, мэм. – Ничего, через пару недель снова с Майки начнешь безобразничать. Знаю я вас. Ладно, я пошла. Спасибо тебе еще раз. И, – она подошла к Джону Хаусу и протянула ему руку. – Сэр, вы можете гордиться своим сыном. Он… – она оглянулась на все также молчавшего Грега, – чудо. Близ, пока! Спасибо вам всем! Близ пошла проводить гостью до двери. Грег постоял немного около стола. Отец молчал и Грег повернулся и ушел, не взглянув на торт. – Ну и… ничего не хочешь мне сказать? – спросила Близ, возвращаясь к столу. Джон? Джон Хаус отрезал кусок мяса, положил его в рот, прожевал, запил глотком вина, потом сказал: – Что ты хочешь услышать? – Я хочу, чтобы ты, в кои веки похвалил его, сказал, что он все сделал верно. Неужели ты не понимаешь, что именно этого он и ждет от тебя? – А неужели ты не понимаешь, что если бы он не нарушил правила, не удрал бы купаться, ничего этого не было вообще? – Если мальчику О`Райли было суждено упасть с той горы, он упал бы. Он мог быть там один, или с кем-то другим, и кто знает, чем бы кончилась эта история. – Тебя не переспорить, женщина. Ну хорошо, хорошо. Ладно. Скажи ему, пусть спускается и ест свой торт. – И все? – Ты хочешь, чтобы я признал, что я вчера немного вышел из себя? – Это называется несколько по-другому, но хотя бы и так. – Перестань, Близ, так нельзя. Ничего, подуется немного и простит. Это же ребенок, господи, о чем ты? Надо же трагедия, – усмехнулся Джон Хаус. – Не надо на меня так смотреть. – Иногда ты бываешь таким ослом, Джон. Очень может быть, что он не простит тебя никогда. Конец