По законам стаи.

Комната была обставлена, как говорится, в лучших традициях аристократии: почти антикварная мебель, высокий потолок, окна размером почти со всю стену... Вонгола знает толк в шике, это Ичиго признал, едва переступил порог. Но, откровенно говоря, ему сейчас было не до любования интерьером. Тсунаеши бился в его руках, пытаясь вырваться. Тсунаеши тихо скулил, мотая головой, закусив губу до крови. Тут и думать не нужно было, к чему все шло. Ичиго тихо чертыхнулся, быстро попрощался с юношей по имени Базиль, кой проводил его в это место, и кое-как закрыл за собой дверь. В середине комнаты, наплевав на шикарную кровать с балдахином, рыжий аккуратно «сгрузил» шатена на пол, устланный пушистым ковром: Тсуна мгновенно съежился в комочек, всем своим видом напоминая побитого щенка. Куросаки опустился рядом с ним, подтянул к себе, укладывая голову «брата» к себе на колени. Савада, ощутив рядом с собой тепло другого человека, вцепился дрожащими руками в ткань одежды каракуровца. Смотреть в невидящие, но все равно широко раскрытые глаза шатена, не карамельно-шоколадные, как раньше, а пронзительно-янтарные с неистово сияющими огненными точками зрачками, было страшно. Ичиго сгорбился над юношей, словно пытаясь прикрыть собственным телом от неведомой угрозы, шумно втянул ноздрями воздух, пропитанный болью «брата», успокаивающе заворчал — по-звериному, без единого намека на человечность. Сейчас в них обоих не было почти ничего человеческого, кроме, разве что, внешности, но внешность — и это знают все — лицемерна и обманчива. В данный момент оба воспринимали мир по-другому, руководствовались не зрением, но обонянием, ощущением чужих эманаций, коими был напитан особняк. И Ичиго всеми силами старался перевести на себя внимание Тсунаеши, заполнить своим запахом пространство вокруг шатена. Почему получалось именно так — никто из них не знал. Но Ичиго долго мог пробыть в человеческом восприятии мироздания после приема «лекарства», в то время, как остальных будто размазывало тонким слоем по стене. Как говорил Куросаки, обычно у его... собратьев откат походил на ломку наркомана, причем в весьма жесткой форме. Тсунаеши, к примеру, как только ни скручивало, а их дом в Каракуре наполнялся такими жуткими звуками что соседям приходилось врать насчет увлечения ужастиками старших сыновей Ишшина. Сам же Куросаки обходился острой головной болью, часовой апатией и обострением всех чувств, включая голод... По крайней мере, это то, что он сам помнил. Но, как правило, в такие дни в городе на пару сволочных ублюдков, портивших всем жизнь, становилось меньше. В грудь уткнулись, издавая полу-злобный, полу-болезненный скулеж, впились пальцами в спину, разрывая ткань пиджака и кофты, вонзая когти в плоть. К ароматам, царящим в помещении, примешалось металлическое амбрэ крови. Ичиго, тихо заурчав, склонился ниже, коснулся носом взъерошенных волос Тсунаеши. «Ностальгично...» - мелькнула почти человеческая мысль, но в этот самый момент откат Тсуны достиг апогея. Юноша издал переливчатый крик-вой и впился клыками в плечо «брата». В широко раскрытых полыхающих оранжевым пламенем глазах царила пугающе-восхитительная пустота. Ичиго стиснул зубы, сдерживая зарождающееся в груди рычание, запустил чуть подрагивающие пальцы в намокшие от пота волосы «брата». Хрен с ними — с плотью, с болью... Плевать, что потом придется увеличить рацион на пару дней, чтобы восстановить свое состояние... Ичиго не знал, что сейчас происходит в сознании Тсунаеши, но интуитивно понимал, что, если рядом не будет сородича, этакого «донора», то в поместье Вонголы может подняться паника ввиду наличия нескольких изуродованных трупов. Поэтому предпочитал молчать в тряпочку, пусть даже его плечо сейчас и размеренно дробили клыками, а на спине появлялись все новые раны. Ноздри забивал удушливый запах страха. Эманации отчаяния и тоски заполняли все вокруг, ржавчиной въедаясь в душу. Рыжеволосый нелюдь, невзирая на боль, обнял Тсуну, прижимая к себе, уставился немигающим взглядом в стену напротив, пытаясь абстрагироваться от всего происходящего. Он уже почти не чувствовал плеча и спины... Но ведь уже через пару дней его тело полностью восстановится, не останется даже шрамов. А вот шрамы на душе Тсуны, наверное, никогда не исчезнут. Пять лет назад, да? Они познакомились пять лет назад... ...Его швыряют в камеру, как какой-то мешок. Произносят на ломаном японском: - Твой сосед. Знакомьтесь, мальчики, - после чего тяжелая металлическая дверь бухает, а с другой стороны доносится пиликанье, обозначающее, что их заперли. Спустя минуту все звуки умолкают и воцаряется почти могильная тишина. Почти. Тот, кого закинули в камеру, тяжело дышит, сипло, и каждый раз при вдохе раздается жуткий булькающий звук. Его одежда пропитана грязью и кровью, а руки изломаны и покрыты ушибами и ранами. Если подумать, на мальчонке ни единого живого места нет. И именно это заставляет его броситься вперед. По сути, он никогда не был добряком. К нему подселяли уже троих — и каждый раз он лишь отсиживался в своем углу, даже не пытаясь пойти с теми на связь. Каждый из них закончил одинаково — подыхал после какого-то эксперимента, когда тихо-мирно, во сне, а когда и красочно взрываясь, подобно новогодней петарде. Ичиго же до сих пор везло, и этот сумасшедший, его «куратор» по имени Заэль Аполло-Гранц, почти безумно заявлял, что, мол, рыжий парнишка - одно из лучших его достижений. После чего добавлял красноречивое «на данный момент». Он склоняется над новеньким, осторожно переворачивает и не может сдержать ошарашенного вздоха: все лицо мальчика изуверски разбито. Дрожащими пальцами Ичиго проводит под губой шатенка, стирая сочащуюся кровь, и только сейчас замечает, что его новый сосед плачет. Беззвучно, обреченно... И то звериное, что появилось в душе после десятка проведенных над ним опытов, тихо шепчет — это вовсе не из-за того, что малец оказался в этом адском месте, нет. - Эй... Эй! Ты слышишь меня?.. - его голос низкий и хриплый, хотя раньше он мог похвастать чистым голосом, благодаря которому считался лучшим певцом в школьном хоре. Но после экспериментов от криков он пару раз охрип, и в итоге с гордостью школьного хора пришлось попрощаться. В ответ раздается лишь сдавленное бульканье. - Сейчас... Подожди минутку... Вода — это то, в чем им не отказывают никогда. Однажды надзиратели пытались «сэкономить», но Заэль отправил на тот свет парочку из них, взбешенный тем, что его «подопытные крыски» превратились почти, что в мумии, так что воды в каждой камере — более, чем достаточно. Мальчик глотает жадно, но это скорее желание тела, нежели самого шатена. Ичиго звериным чутьем ощущает — малец сейчас если чего и хочет, так это всяко не пить. - Лучше?.. Слабый кивок. От движения пропитанный кровью воротник рубашки отцепляется от шеи, благодаря чему Ичиго видит темные пятна чужих пальцев на бледной коже. В душе разозленной змеей начинает подниматься злость. Заэль открутит голову любому, кто посмеет тронуть его «морских свинок для опытов». Значит, это сделали вовсе не надзиратели, хотя те тоже выблядки порядочные... Так кто же способен на нечто подобное? - Как тебя зовут? - он говорит медленно, четко, чтобы мальчик лучше понимал его слова. Опухшие от ударов губы едва заметно шевелятся: - Т.... Н-наеш... - Наеш? - шатен странно дергает головой, то ли кивая, то, напротив, отрицательно мотая головой, но Ичиго не может разобрать. Он только понимает, что от этого движения его новому соседу по камере больно, слишком больно: из-под слипшихся от крови ресниц вновь текут слезы. - А меня Ичиго... Я оботру тебе лицо. Потерпишь? Согласное угуканье, перемежающееся с бульканьем, заставляет сердце болезненно сжаться. Наеш не произносит ни звука, пока мокрая тряпка скользит по его разбитому лицу, стирая кровь. Только из-под ресниц все так же бегут слезы, и Ичиго неожиданно ловит себя на мысли, что уже ненавидит тех, кто сделал нечто подобное. Зверь внутри него, проснувшийся от множества экспериментов Заэля, согласно рычит. Они впервые думают одинаково — он и его внутренний демон, в котором нет ничего человеческого. Камера холодная, а отопления — увы и ах — тут нет... Поэтому Ичиго, сбивчиво извиняясь за каждое неловкое движение, притягивает Наеша к себе, бережно прижимая к себе изломанное и избитое тельце, пытаясь поделиться своим собственным теплом. Он чувствует, как мальчика бьет крупная дрожь, слышит приглушенные всхлипы, чувствует, как намокает роба от чужих слез — и начинает покачиваться взад-вперед, по давней привычке... Еще когда он сидел со своими сестрами, пока родителей не было, а те начинали плакать... И Наеш, убаюканный чужим сердцебиением, теплом и равномерным укачиванием, затихает. Только сиплое дыхание раздается в тишине ночи. Зверь внутри Ичиго урчит. Зверь, который уже несколько дней словно не находил покоя, больше не ощущает себя одиноким. Как и сам Ичиго... - ...Ах ты, сучонок! - воет разъяренной белугой надзиратель, отскакивая в сторону: на его руке виднеются пять глубоких царапин. Ичиго лишь недавно освоил это — укрепление молекулярного состава ногтей до состояния, близкого к алмазному. Но он знает, когда нужно использовать нечто подобное. Точнее, его внутренний зверь знает. - Слышь, рыжий, по хорошему говорю — отвали и отдай мне мальчишку! - цедит сквозь зубы надзиратель, доставая электрошокер. - Иначе не посмотрю, что ты любимая подопытная свинка Аполло-Гранца — вмажу двести вольт! Ичиго только щурит глаза с вертикальными зрачками, внимательно наблюдая за каждым движением мужчины. И ему плевать, что тот — рослый и сильный взрослый, а самому ему едва перевалило за шестнадцать лет. Бывало, он и не таких с ног валил. За его спиной тихо сопит во сне Наеш. Мальчик уже третий день не может прийти в себя. Он просыпается лишь раза два в сутки, и то — от кошмаров, которые заставляют его кричать, срывая голос. Ичиго не позволит забрать Наеша для проведения опытов. И, если для этого нужно будет вынести удары электрошокером и побои несколько раз подряд, — пусть будет так. - Ну, сам напросился! Однако, похоже, Фортуна, коя отвернулась от Куросаки и других, подобных ему, решила в кои-то веки подсобить. И руку надзирателя, уже потянувшуюся за шокером, перехватывает другая — затянутая в черный латекс. От этого человека исходит запахи лекарств, химических реактивов и чужой крови. Его эманации — это ощущение садистского удовольствия, приправленного безумием. Заэль Аполло-Гранц, тот, кто заправляет всем в этой обители дьявола, с улыбкой переводит слащавый взгляд с побледневшего надзирателя на напряженного Ичиго. - И что все это значит, Куросаки-кун? Бунтовать решил? Ай-яй-яй, нехорошо-о... Ичиго ненавидит, когда его не воспринимают всерьез. Всеми фибрами души. Однажды он разорвет глотку этому человеку собственными зубами. Ичиго вправил кости Наешу, разорвав свою робу, наложил ему повязки. Шатену нужно отлежаться хотя бы пару дней... Пара дней покоя — это, наверное, вполне хватит, ведь так? Не зря же эти уроды подмешивают им какие-то добавки в воду: Ичиго теперь чувствует горьковатый привкус жидкости, когда пьет. После этой воды царапины затягиваются за несколько минут... Заэлю нужные дееспособные образцы. Раз уж царапину — за минуту-две, то и с такими ранами, как у Наеша, эта чудо-водичка тоже сладит, верно? - Предлагаю сделку. Заэль приподнимает одну бровь, по его губам змеится улыбка. У Ичиго от одного только её вида внутри все переворачивается, но отступать поздно... да он и не хочет. Его отец всегда, смеясь, говорил про своего сына - «Твои братские инстинкты — страшная штука». А звериная сущность, с каждым днем отвоевывающая позиции в душе Ичиго, только усугубила оные. Куросаки не позволит измываться над Наешом, когда тот в таком состоянии. Не даст убить его. - Тебе нужен, Наеш, так? - Ичиго кивает в сторону спящего шатена. - Хочешь и на нем испытать все свои препараты? - Ве-ерно, - Заэль тянет слова, медленно и садистски, и Куросаки понимает, что тот уже осознал, чего он добивается. Осознал — и теперь играет с ним. - Ставь на мне все предназначенные ему эксперименты. Его же пока не трогай. Я все вынесу, ты меня знаешь. Идет? Глаза Аполло-Гранца щурятся, как от яркого солнца, взгляд ученого перебегает с избитого кем-то «добрым» шатена на взъерошенного рыжего, и обратно. Ученый размышляет — но лишь для вида, Ичиго знает это. Ответ уже витает в воздухе, источаемый эманациями Заэля. - Почему бы и нет, Куросаки-кун? - от слащавой, чрезмерно ласковой улыбки парень хочет передернуть плечами, но зверь внутри рычит, приказывая не показывать эмоций и сдерживаться. - Похвально, что ты хочешь защитить своего маленького друга. Пойдем... ...Наеш очнулся спустя неделю. И Ичиго теперь не нужен Заэлю. Рыжий лежит без малейшего движения, немигающе глядя на металлическую дверь. Каждый раз, когда Наеш уходит вместе с надзирателями, бросив ему на прощание через плечо мягкую улыбку, он задается вопросом — придет ли шатен обратно? Ичиго помнит, какие эксперименты отведены ему Заэлем: он испытал это на собственной шкуре. Куросаки не знает, чего добивается ученый, но опыты, предназначенные Наешу, кардинально отличаются от тех, которым подвержен сам рыжий. Точнее, был подвержен. Заэль проникся его словами на счет «вынесу». И теперь эксперименты, кои проводятся над Ичиго, ничем не уступают по жестокости тем, которые сносит Наеш. Дверь открывается с жутким звуком, и внутрь, пошатываясь, входит шатен. Входит на своих двоих. Его руки вновь «украшены» следами от множества инъекций, на ногах виднеются свежие шрамы. Запах медикаментов, исходящий от Наеша, так силен, что Ичиго стоит больших трудом не поморщиться. Но рыжий всегда был упертым — и терпеливым ко всему. Поэтому он немигающе следит за своим соседом по камере, пока тот добирается до него и опускается рядом на холодный пол, прижимаясь к нему горячим боком. Страх, усталость, боль, отчаяние — все это витает в воздухе, и Ичиго лишь адским усилием воли умудряется перебить эманации Наеша собственными апатией, спокойствием и... теплом. Проходит минута, и Наеш успокаивается. А спустя полчаса неподвижного сидения бок о бок они начинают говорить. До сих пор парни ни разу не общались. Они лишь сидели рядом друг с другом, прижимаясь один к другому, делясь теплом и безмолвной поддержкой. Эксперименты выматывают, не дают думать рационально, осмысленно — поэтому после каждого опыта ни один из них не может начать разговор первым. Просто не знает, с чего начать. Сегодня... начал Наеш. И Ичиго узнает, что его настоящее имя — Савада Тсунаеши, он жил в городе Намимори вместе со своей матерью, ходил в старшую школу, среди сверстников был, как говорит один из таких же подопытных, как и они, русский парень Виталий, «ни рыбой, ни мясом», но зато — постоянным объектом насмешек... А в пятнадцать лет оказалось, что он, помимо всего прочего, еще и наследник мафиозной семьи Вонгола... Ичиго не шевелится, слушая, как Наеш (называть его так, «Тсунаеши», рыжий отчего-то не может) рассказывает ему про измывательства репетитора, аркобалено Солнца Реборна, про своих Хранителей, которых считал друзьями. Про Конфликт Колец... Про все приключения, что ему довелось пережить... И про свое шестнадцатилетие тоже Наеш рассказывает. Глухим, мертвенным голосом — таким могла бы говорить бездна. Куросаки не перебивает, слушает внимательно, впитывая информацию. И лишь внутри клекочет злоба, перемежаемая с рычанием взбешенного зверя, когда он слышит про то, какой «подарочек» Наешу преподнесли Реборн с Хранителями. Так вот, кто избил шатена до полусмерти и оставил умирать... Подумать только... Те, кому он верил больше всего... Наеш умолкает, глядя в одну точку перед собой. Ичиго косится в его сторону- но нет, в этих карамельно-шоколадных глазах с пульсирующими зрачками нет ни слез, ни боли. У душевных страданий, что бы про них ни говорили, тоже есть свой лимит. Тишина не длится долго: Ичиго привык платить доверием за доверие. И хриплый голос, раздавшийся под сводами камеры, негромко вещает о городе Каракуре, об отце и сестрах Куросаки, оставшихся там... О криминальной организации «Готей-13», одним из лидеров которой является Куросаки Ишшин... О «Четвертом Подразделении», специализирующемся на «черной хирургии», в котором состоял Ичиго, невзирая на свой возраст... О том, как во время вызова на место стрелки «Х-зекуции» с кем-то из «левых» на него напали со спины и вырубили... О том, что он очнулся здесь и сразу же попал в «любимчики» Заэля ввиду своей живучести и выносливости... И, собственно, о том, чего же пытается добиться этот ученый-садист, Ичиго тоже говорит. Они еще долго молчат. До тех пор, пока в коридоре не раздается «Гасим свет!» и везде воцаряется непроглядная тьма. Непроглядная — для человеческого глаза, но не для очей тех, в кого медленно превращаются подопытные. Ичиго ощущает, как опасливо прижимается к нему Наеш, и лишь бережно ерошит ему спутанные волосы здоровой рукой: вторую же сегодня во время эксперимента вскрывали, Заэлю захотелось посмотреть, как изменились суставы у его любимого «подопытного кролика», поэтому она пока что недееспособна. Ключевые слова тут - «пока что». Завтра (Ичиго знает это) даже шрамов не останется. Завтра их снова поведут в разные лаборатории. Вновь будут подвергать пытками, кои самодовольно зовут «экспериментами на благо человечества». И кто-то из таких же подопытных, не выдержав, умрет на их глазах. Парни уже решили, что не умрут. Решили, что выберутся отсюда. Ичиго хочет показать Наешу Каракуру, познакомить со своей семьей... и вырвать глаза тем, кто всадил шатену нож в спину, прикрываясь высокими словами о дружбе и верности. Что поделать — Ичиго никогда не был особо хорошим человеком... Но зато всегда следовал кодексу чести, принятому в семье. В их семье. Наеш едва ощутимо вздрагивает, когда Ичиго хрипловато произносит: - Спи, брат... В камере по-прежнему холодно. Но живое тепло близкого... «человека» рядом согревает лучше ярко пылающего костра... Вынырнув из омута расплывчатых образов, Тсунаеши ощутил щекой нагретую ткань. В ноздри толкнулся тяжелый запах крови, странным образом перешивающийся с ароматом крепкого кофе и шоколада. Моргнув, шатен опасливо отстранился, понимая — это обволакивающее тепло и ощущение покоя и умиротворения у него появились из-за того, что все это время он прижимался к Ичиго. Который, к слову, похоже, уже давно сидел в одной позе, абстрагировавшись от всего и вся. Застывший взгляд, немного жуткий, янтарных глаз, иногда вспыхивающих изнутри золотой россыпью искр, был прикован к тумбочке из красного дерева, стоящей рядом с шикарной кроватью с балдахином. Губы парня время от времени едва заметно дергались, но он не произносит ни слова. Тсуна замер, опасаясь вырывать «брата» из глубин его подсознания. Так уж сложилось, что откат у Ичиго несколько отличается от откатов остальных. Если у всех откат — это смесь агонической боли, голода и животного неконтролируемого страха, но у Куросаки откат из себя представлял полный уход из реальности. В таком состоянии он пребывал от часа до трех, и горе тому, кто рискнул бы его вырвать из объятий подсознательного... Шатен втянул воздух сквозь зубы еще раз, пытаясь определить, где источник заставляющей нутро сжиматься от голода крови, взглянул недоумевающе на плечо рыжего — и вздрогнул. То представляло из себя изжеванный, сочащийся красным, кусок мяса, через ошметки (чудом не падающих на пол) которого виднелась кость. Зрелище притягивало взгляд и ужасало одновременно. Если бы кто-то посторонний увидел нечто подобное, то его бы стопроцентно вывернуло наизнанку. Внутри шевельнулась вина. Нельзя сказать, чтобы что-то подобное было чем-то из ряда вон выходящим. Нет, вовсе нет. Бывало и хуже, правда, Тсуне было страшно припоминать это самое «хуже», но Ичиго каждый раз на попытки извиниться и подолбиться лбом об пол реагировал весьма негативно — хорошей оплеухой и громогласный рыком по типу «Не дури, бестолочь!» Куросаки прекрасно понимал, что его травмы заживут в ближайшее же время, а вот для кого другого будут смертельными. Тсунаеши был благодарен своему «брату». По сути, если бы не Ичиго, то Тсунаеши, не в силах справиться со своими звериными инстинктами, каждый раз после приема «лекарства» шел бы убивать невинных людей. От одной мысли об этой Саваду передергивало. Вдохнув запах крови и сырого мяса, исходящий от плеча Куросаки, Тсуна виновато потерся щекой о шею Ичиго (тот издал едва слышное фырканье, но «из себя» не вышел) и снова уткнулся лицом в грудь «брата». Организм, в очередной раз прошедший через физические муки отката, требовал отдыха — и тепла сородича, настоящего тепла. Вслушиваясь в размеренное сердцебиение Ичиго, Савада прикрыл глаза и позволил себе едва слышно заурчать, погружаясь в полудрёму. Когда они оба придут в себя после отката, то будут зверски голодными. Интересно, а у Вонголы много мяса в закромах?