По законам стаи.

Гокудера Хаято всегда балансировал на грани жизни и смерти. Танцевал на тонкой проволоке, протянутой над бездной. Он играл с огнем, брал голыми руками горящие угли, скалился с гротескное лицо Смерти. Гокудера Хаято не боялся Костлявой с косой, почти по-дружески кивая ей при встрече. Поскольку для него не существовало разницы – жить или умереть. Все изменилось с появлением Савады Тсунаеши, его Босса, его Джудайме... Его Неба, пронзительного, чистого, бескрайнего, без колебаний принявшего такой разрушительный Ураган, как Хаято. Человека, который улыбался ему, прощал просчеты, видел насквозь все его недостатки – и не отворачивался, брезгливо кривя губы. Мир играл красками, мир искрился и блистал, мир впервые манил к себе, заставляя раскрыться, глядеть на все широко раскрытыми глазами. Встретив Саваду Тсунаеши, Гокудера узнал, каково это – желать жить. Пять лет назад все изменилось. После того удушающего кошмара наяву, который теперь преследовал Хаято еженощно, заставляя корчиться в непередаваемой агонии, словно это ему наносили удары раз за разом, плевали в лицо, заставляли слушать ужасные вещи. И каждое утро Ураган Десятого Поколения смотрел на свои дрожащие руки, опасаясь увидеть на бледных ладонях кровь того, в ком находил смысл своего существования. Крови не было. Кровь давно уже смыли. Но Хаято не отпускало ощущение, что она все еще здесь, на его коже, сочится между его пальцев, капает на пол. Мир померк после осознания того, что же произошло тем вечером в парке Намимори. Мир вновь выцвел, подобно негативу, потерял свою прелесть. А Костлявая теперь искренне удивлялась, когда Гокудера провожал её задумчивым взглядом, стоило им разминуться. Гокудера Хаято всерьез подумывал о том, чтобы сделать шаг со своей подрагивающей проволоки, провалиться в бездну, в глубине которой мерцали отблески адского пламени. Четыре с половиной года отчаяния, немого ожидания, ночных кошмаров, слабовольной борьбы с искушением все закончить, каким-то чудом еще не окончившейся в сторону последнего. Наверное, это был его персональный Ад, личная Преисподняя. Утешало лишь то, что остальным не легче. Когда пару недель назад пришло сообщение от Реборна, поражающее воображение сообщение, Хаято не мог поверить собственным ушам. Аркобалено Солнца нашел Саваду Тсунаеши. Киллер вез Джудайме в Италию. От ярких цветов, которыми в одно мгновение заискрился окружающий мир, глаза даже резало. Боже, Боже… Хаято словно проснулся ото сна, вышел из комы. Оглядывая себя, он с отвращением морщился – во что он превратился за эти годы? Что за полупрозрачная тень, безмолвный призрак?! Проклятье, да Джудайме даже не узнает его, увидев!.. Бьянки не могла нарадоваться, глядя, как её младший брат снует туда-сюда, пытаясь привести в порядок себя, подготовить кабинет Савады Тсунаеши, обставить личные апартаменты Десятого Вонголы. Сейчас «Взрывной» ничуть не походил на то исстрадавшееся нечто, которое она каждый день буквально силком вытаскивала на свет божий. Но радость - увы - длилась недолго. Да, Савада Тсуанеши согласился приехать в Милан. Да, он покорно позволил привезти себя и своего спутника в поместье Вонголы. Но кто сказал, что он сменил гнев на милость? И тогда, в том зале, когда Хаято смотрел широко раскрытыми глазами на неестественно прямую спину своего Босса, своего Неба, своего божества, когда он слушал размеренную, сочащуюся отчуждением и уничижительным равнодушием речь Джудайме, подрывник с ошеломляющей ясностью понял… Джудайме не простил. Он принял, он понял – но не простил. И мир вновь утратил все краски. Мир снова стал пепельно-серым. Гокудера курил уже не по несколько сигарет в день, а по пачке, нередко по две. Его комната, в кой и без того был потрясающий кавардак, походила на одну большую пепельницу. Савада Тсунаеши избегал своих Хранителей. Будучи теперь не человеком по сути своей, он, едва почувствовав их запах или хотя бы отголосок исходящих от них эманаций, с удивительной изворотливостью ускользал, не давая перехватить себя, поговорить с собой. Он оставлял после себя лишь легкий шлейф разочарования, и Хаято, даже не являясь кем-то подобным своему Небу, мог ощутить его пряный привкус, зайдя в то помещение, в котором еще минуту назад находился его Босс. Но Судьбе было мало мучений Урагана Десятого Поколения. Своенравная барышня, играющая жизнями людей, подбросила Гокудере еще одно испытание. И оным стал рыжеволосый молодой мужчина, прибывший вместе с Десятым. Куросаки Ичиго, так звали этого атрибута, и Хаято оставалось лишь смутно радоваться тому факту, что оный не принадлежал к носителям Пламени Урагана. Куросаки был Облаком. Правда, данный факт мало что менял. Куросаки Ичиго постоянно находился рядом с Савадой Тсунаеши. Стоял за его спиной, сидел по правую руку… Подсказывал, напоминал, просто разговаривал, иногда издавая едва слышный хрипловатый смех, на который Джудайме реагировал мягкой, но такой мучительно искренней улыбкой. И Гокудере оставалось лишь наблюдать, закусив до крови нижнюю губу. Ему оставалось лишь давиться удушающей смесью обиды, ревности и поистине черной зависти, коя поднималась из глубин обожженной души. Порою Урагану Десятого Поколения казалось – этот рыжий выскочка занял его место, место «Правой Руки», место Хранителя… Взгляд Куросаки – пристальный, внимательный, почти изучающий – только усугублял его подозрения. Лишь глядя на мучения остальных «собратьев по несчастью», подрывник испытывал нечто сродни облегчению. Но Судьба вновь чарующе улыбнулась, лукаво блеснув глазами. Судьба снова махнула рукой, преподнося очередной сюрприз. И однажды, на невесть каком по счету собрании, посвященном проблеме чёрт знает откуда взявшейся группировки, совершающей нападения на небольшие мафиозные семьи, Гокудера испытал самое настоящее отчаяние, увидев, что по левую руку от Джудайме, негромко что-то подсказывая и демонстрируя какой-то документ, сидит ни кто иной, как Хибари Кея. Затягивающее, лишающее возможности нормально мыслить отчаяние. Поскольку Тсунаеши улыбался Облаку Десятого Поколения, по-настоящему, тепло и мягко. Савада слушал Хранителя внимательно, не отгораживаясь, не пытаясь избавиться от его нежелательного внимания. Савада Тсунаеши простил Хибари Кею. И Гокудера боялся пошевелиться, глядя широко раскрытыми, полными недоверия и почти детской обиды глазами на эту троицу – Небо и два Облака, на их практически семейную идиллию. Гокудера судорожно пытался найти ответы на мучающие его вопросы. Почему именно он стал первым? Когда этот узкоглазый успел? И какие, какие же, чёрт вас всех дери, слова он использовал, чтобы лед в этих карамельно-шоколадных глазах сменился согревающим солнечно-янтарным светом?! Увиденное стало ударом не только для него. Остальные тоже неверяще взирали на эту картину, а Реборн надвинул шляпу на лицо, низко опустив уголки рта. Но Ураган ощущал себя так, будто ему безжалостно сжали сердце. Предательство? Да, наверное… Это и правда было предательство. По крайней мере, Гокудере было легче воспринимать действительность, когда он думал именно так. Находиться в поместье теперь было невыносимо. Хаято маялся, не находя себе места, бродил по коридорам, пугая слуг. Его надсадный кашель заставлял Бьянки волноваться, она уже не раз предлагала тому сходить провериться к доктору, но подрывник отмахивался от сестры и продолжал выкуривать сигарету, одну за другой, игнорируя боль в груди. Когда легкие наполнялись никотиновым дымом, а ноздри улавливали ставший уже родным запах, Гокудера казалось, что все проблемы становятся немного меньше… Хаято становилось чуточку легче воспринимать действительность. И слегка притуплялось острое, пожирающее душу желание взорвать Облако Десятого Поколения Вонголы, который теперь ходил с просветлевшим лицом, едва заметной улыбкой на губах, блестящими глазами… Живыми глазами. Желание убить притуплялось – но не исчезало. Поэтому, когда для очередного патруля потребовались добровольцы, Гокудера сразу же предложил свою кандидатуру. Все, что угодно, - лишь бы оказаться как можно дальше отсюда… Подальше от медленно оживающего Хибари Кеи, подальше от пристально глядящего словно в душу рыжего нейтрального Облака, подальше от таких же постепенно умирающих Хранителей… Подальше от своего Неба, который по-прежнему игнорировал подрывника, заставляя того маяться с каждым днем все сильнее. Но нельзя вступать в патруль, находясь в таком состоянии. Нельзя идти по темным улицам Милана, когда душу буквально рвет на части тоска, подстрекаемая жгучей завистью. Нельзя… Потому как в таком состоянии крайне легко допустить роковую оплошность, не заметить скользящей позади тени, пропустить удар. Хаято осознал эту простую истину только тогда, когда в основание его шеи вонзилась игла.