Десять причин моей ненависти. Десять причин моей любви.

На моем теле много шрамов, ты знаешь, Галлагер, правда? Ты видел каждый из них. Два огнестрела, пять ножевых и ожог за ухом — слишком много раз я залечивал раны, но ни одна из них, сука,не болела так, как маленькая царапина на костяшках моих пальцев, сочившаяся багровыми каплями, падающими на белую поверхность раковины, смешиваясь с осколками разбитого кулаком зеркала, которое было еще целым пять минут назад. А ты смотришь на меня с измятой и замызганной фотографии, такой не настоящий, не живой, что даже подрочить нормально на тебя не получается. Много времени прошло с тех пор, как ты ушел, пожалуй, даже слишком — Мэнди устроилась на работу в какую-то вонючую забегаловку, по ночам возвращаясь домой к своему черномазому ебарю, русская шалава превратилась в слона со своим невъебенно огромным животом и не приносит больше прибыли маленькому борделю, что мы устроили с Кевом на втором этаже его бара, а я все также продолжаю делать вид, что мне все равно. Пытаюсь убедить свою сестру, Липа, даже самого себя, что мне наплевать в каком очередном Хуестане ты подставляешь свою задницу под пули, защищая Родину, что срать хотела на тебя, Галлагер, но каждый раз обращаюсь в слух, как только кто-то произносит твое имя, чтобы не пропустить хоть малейшую весточку от тебя, неблагодарная ты скотина. Они скучают по тебе, Йен, твоя семья, Мэнди, ты ранил их своим бегством, им больно. МНЕ больно. Я пытался топить это постыдное чувство: сначала алкоголем, заливаемым в глотку в чересчур больших количествах, до блевоты, что смешивалась с крепкими напитками в моих стаканах; наркотой, от которой немели конечности, но которая не спасала от этого тянущего чувства где-то глубоко внутри; случайными связями, дешевыми шлюхами по странному стечению обстоятельств всегда оказывающимися рыжими — но ничего не помогало. Ты все также смотришь на меня с этой чертовой фотографии, скалишься и показываешь фак, а я наклоняю голову к раковине и пытаюсь перестать чувствовать, потому что, как я понял, ничем хорошим для меня это закончиться не может. Слишком много стало тебя в моей жизни, рыжий, слишком пустой она стала без тебя теперь. Я прячу снимок между страниц мятого журнала и запихиваю его поглубже за толчок, через минуту входит Светлана и лупит на меня свои блядские глаза, вызывая единственное желание — вырвать. Я возвращаюсь в свою комнату, ложусь на кровать и пытаюсь уснуть, в тишине темного дома отчетливо слыша шелест страниц журнала из ванной комнаты и еле сдерживаю себя от того, чтобы не вскочить и не оторвать нахер руки этой проститутке. Я закрываю глаза и пытаюсь не чувствовать боли. На моем теле много шрамов, не видимых постороннему глазу. И один из них, тот, что в самой глубине грудной клетки, все никак не может зарубцеваться. Я ненавижу тебя, Йен Галлагер, потому что ты полоснул слишком глубоко. Я люблю тебя, Микки, до сих пор люблю, несмотря на разделяющие нас расстояния. Я пытался избавиться от этой больной любви, надеялся, что она исчезнет со временем, но она не исчезает, от нее не избавиться. Иногда я никак не могу понять, какого черта я забыл в этой чертовой дыре в самом сердце пустыни, сижу на своей койке, смотря в одну точку, и пытаюсь придумать предлог, чтобы подняться, а потом резко срываюсь с места, до глубокой ночи тренируясь на полосе препятствий, но неизменно чувствую любовь в своем сердце. Знаешь, месяц назад меня зацепило осколочной гранатой, и кусок угодил прямиком в правую булку. Наверное, останется шрам, такой же как на твоей заднице, тот, что я так люблю.