Десять причин моей ненависти. Десять причин моей любви.

Ты трясешь своей костлявой жопой перед толпой виагроидных пидарасов в то время, как твоя семья разыскивает тебя по всему городу? Ты трешься своим рыжим лобком о колени потного жирного петуха, развалившегося на кожаном диване, в то время, как я сбиваюсь с ног, проверяя каждый из ёбаных гей-баров Чикаго? Ты глотаешь колеса, что запихивают в твой рот толстые волосатые пальцы в то время, как твой младший брат чуть не сдох от передоза? Ты, сука, совсем охуел, Галлагер? Оглушающая мелодия бьет по барабанным перепонкам, когда я вхожу в клуб, сверяясь с адресом, что выбил из бородатого ушлепка на предыдущем твоем месте работы, яркие вспышки неоновых ламп ослепляют, мешая сфокусировать взгляд, когда я оглядываюсь в поиске твоей рыжей головы. Что-то больно сжимается в груди, когда я, наконец, вижу твою спину напротив, твои голые плечи, покрытые рыжими веснушками, длинные пальцы, что чертят непонятные узоры на груди мудака, что извивается под тобой. Ты раскачиваешь своими узкими бедрами, выгибаешься и трешься задницей о пах этого ублюдка, пока тот лапает тебя, раздевая своим похотливым взглядом, а я не могу сделать ни шагу, ты поднимаешься выше и трясешь перед его лицом своим хером, прикрытым лишь золотыми боксерами, а я сжимаю кулаки и скриплю зубами, ты разворачиваешься и опускаешься на пол, скользя по его телу спиной, а я теряю терпение. «На хуй!» рычу я, крепко хватая его руку, чтобы в следующее мгновение скинуть ублюдка с дивана, смотрю в твои зеленые глаза, зрачки которых кажутся сейчас слишком большими, и пытаюсь привлечь к себе твое внимание. Ты что-то втираешь мне про бабки, что я должен запихнуть в твои трусы, чтобы иметь возможность поговорить с тобой, и я заправляю мятую купюру за резинку, чувствуя, как ты тянешь меня за локоть, усаживаешь на диван, на котором всего минуту назад ты трахал этого престарелого пидораса своим танцем, и начинаешь нести какую-то ахинею мне в ухо, спрашивая, как я провожу время. Ты, сука, издеваешься, что ли? Я пытаюсь достучаться до твоего затуманенного сознания, но натыкаюсь на стену наркотического опьянения, я хочу рассказать тебе о беде, что случилась несколько дней назад с твоим маленьким братом, о сестре, что угодила за решетку, но ты лишь продолжаешь извиваться на моих коленях и трешься, трешься своей костлявой жопой о мой член, я кричу на тебя, теряя терпение, а ты говоришь мне о том, что песня закончилась и спрашиваешь, буду ли я продлевать. Я ору что есть мочи о том, что ты нужен семье, что без тебя все превратилось в дерьмо, пока жирный охранник волочет меня к выходу, я выкуриваю десяток сигарет на улице, ежась от холода, что пробирает до костей, пока ты танцуешь для других, на чужих коленях. Ненавижу тебя, рыжий сученок, за то, что ты так самозабвенно трешься обо всех этих педрил, ненавижу каждое гребаное движение твоего тела, когда ты стелешься перед ними, выгибая спину, и ласкаешь себя, ненавижу, когда очередной клиент вытаскивает тебя на мороз в одной майке, а ты все также продолжаешь танцевать. Ненавижу даже тогда, когда закидываю твое безвольное худощавое тело на свое плечо и несу к машине, когда опускаю тебя на свою кровать и сажусь рядом, добивая открытую только пару часов назад пачку сигарет. Ты проспишь достаточно долго, устал, наверное, мудила. Наплясался? Ненавижу твои блядские танцы, Галлагер. Ненавижу, слышишь, Йен? Я снова убеждаюсь в том, что все еще люблю тебя, Микки, когда вижу твои голубые глаза в темном, пропитанном запахом пота и возбуждения, помещении клуба, когда слышу твой голос, что зовет меня как будто издалека, хоть ты и стоишь всего в метре от меня, когда усаживаю тебя на диван и залезаю сверху, чтобы быть ближе, чтобы снова почувствовать твое тело под собой, танцуя для тебя. «Я все еще люблю тебя, Милкович» понимаю я, просыпаясь на твоей кровати следующим утром.