Outlast 3. Колыбель безумия

      Левое крыло клиники можно было условно разделить на три части – первые два этажа занимали палаты и процедурные, третий вмещал в себя кабинеты и архивы, а на двери в полуподвал висел ярко-жёлтый щиток с молнией и надписью «Опасно. Вход только для технического персонала». Что было на четвёртом этаже, Гримм не знал.       Вход в подвал был заблокирован – не заперт (дверной замок был выдран из створки вместе с ручкой), а загорожен чем-то массивным. Макс потоптался немного рядом и ушёл ни с чем. Он надеялся восстановить подачу электричества.       На ступеньках он нашёл скомканный тетрадный листок в клетку. Кто-то косо, неровно исписал его: Час грядёт. Я чувствую дыхание гнева из-под земли. Час грядёт. Я выйду из своей обители и подарю покой каждому живому существу. Час грядёт. Час, когда мои руки выдавят жизнь из моих мучителей и их жертв. Все они падут. Воздух наполнится хрустом. У них такие хрупкие шеи. И такие громкие крики. Час грядёт.       Жуткая записка. Наверняка это бред одного из пациентов. Макс не хотел бы встречаться с этим психом лично.       Он вернулся на первый этаж и прошёл к лифту. Тот пока что работал, наверное, запасной генератор был довольно мощным. Но Гримм осознавал, что он не вечен, и скоро свет погаснет везде. Он не хотел оставаться в кромешной темноте в больнице, по которой бегают умалишённые, жаждущие сворачивать всем шеи.       Бедой было то, что на первом этаже свет отключился полностью, как только Макс добрался до лифта. Теперь коридоры и палаты полнились тенями и невнятным бормотанием пациентов. Ходить там – нет, уж, увольте. Гримм хотел подняться выше – на третий и четвёртый этажи, и поискать там планы здания. Может, есть и другие входы в подвал. Заодно там может найтись фонарик.       Карманы его джинсов отяжелели и оттопыривались. Макс порадовался тому, что они достаточно глубоки. Но места в них было не так уж много, поэтому он тщательно выбирал документы, которые брал с собой – в карманах лежали только те, которые можно было бы предоставить в качестве доказательства преступной деятельности клиники, а может, и всей корпорации.       Среди них было и досье на Хаген. Почему? Из-за одной-единственной строчки в графе «уровень допуска». Экстремальные гормональные программы были запрещены в Германии, Макс знал это точно. Он уже добился закрытия мелкого НИИ под эгидой «Мёркоф» в Лейпциге именно потому, что доказал проведение в них программы по испытанию тяжёлых антидепрессантов на людях без специального разрешения. Половина подопытных даже не была согласна на участие в эксперименте. Но «Химмельхайль» - не крохотный научный центр. Это, можно сказать, мать всех мелких и крупных заведений «Мёркоф», разбросанных по миру, то место, с которого всё началось. Потопить это гнездо будет труднее. Вот почему Гримм был настроен собрать на клинику как можно больше компромата.       Третий этаж встретил Макса зловещим молчанием. Свет тут уже начинал моргать, что сильно давило на нервы. Похоже, в обеспечении электричеством работники клиники ставили приоритет на свои кабинеты, а не на палаты пациентов. Вроде мелочь, но говорит о многом.       Причина гробового (в самом прямом смысле) молчания открылась за первой же дверью кабинета – все обитатели этого этажа были мертвы. Некоторые валялись в лужах собственной крови, и из тел их торчали различные предметы: от скальпелей до авторучек. Большинство же радовали глаз свёрнутыми шеями.       Гримма мучила неприятная догадка, что почти все мертвецы – дело рук одного и того же психа.       Он наугад раскрывал папки, лежащие на столах (или сброшенные на пол), проглядывал документы, но не мог найти ничего стоящего. Всё было законно: и списки лекарств, абсолютно легальных, и расписание невинных процедур, типа клизм и МРТ, и… стимулирование роста опухоли? Что?       Макс вчитался повнимательней. Имя: Феликс Лехнер. Возраст: 36 лет. Пол: мужской. Лечащий врач: Конрад С. Гилен. Наблюдения (составлены д-ром Э. Шварцем): пациент ведёт себя спокойно (как он сам говорит – вынужденно спокойно). В разговоре старается перейти на тему своих повторяющихся кошмаров. Данные сновидения считает не кошмарами, а призывом к действию (прилагаю образец его записей). Не скрывает агрессивного отношения к д-ру Гилену. Красочно расписывает убийство каждого встреченного им человека. Способ убийства один и тот же – сворачивание шеи либо удушение. Требует чистую тетрадь и ручку, чтобы описывать свои сны во всех подробностях. Жалуется на усталость и забывчивость. МРТ головного мозга выявило значительные увеличения размеров опухоли в среднем мозге. Усилилось давление на ретикулярную формацию, что вызвало период обострения заболевания. Появились метастазы в таламусе. Наблюдается тремор, возможно появление антероградной амнезии. Примечания: Не увеличивать дозу сыворотки, пока не появится угроза жизни пациенту (амнезию таковой не считать). Не допускать появления метастаз в собственно ретикулярной формации, т. к. это полностью изменит ход развития заболевания. Продолжать стимулирование роста опухоли ежедневной дозой нейротропной сыворотки, пока биоволновые показатели не достигнут значений, регистрируемых у австралийского Проводника.       Очень интересно… Макс растерянно перечитал последний абзац. Зачем им понадобилось наращивать опухоль мозга?       В любом случае было крайне неосторожно со стороны доктора Шварца оставлять такие бумаги без присмотра. Впрочем… Макс кинул взгляд на труп с головой, повёрнутой практически на сто восемьдесят градусов. Кажется, Эберту Шварцу с недавних пор стало глубоко плевать на сохранение какой бы то ни было тайны.       - Эй! – воскликнул кто-то. Макс повернулся к выходу из кабинета и увидел в дверях пациента. То, что это был пациент, бросалось в глаза сразу – стандартная одежда, болезненная худоба и запавшие глаза.       - Ты убил его? – спросил он, заходя в кабинет. Глаза Макса забегали, ища путь к отступлению, которого не было. Чёрт.       - Нет, - еле слышно сказал Гримм, прекрасно осознавая, как нелепо это звучит. Псих быстро и часто дышал, усталый, судорожный звук, с которым он втягивал в лёгкие воздух, заполнял помещение.       - Ты не должен был его убивать, - покачал головой пациент, обходя стол слева. Макс двинулся в противоположную сторону – медленно, не сводя взгляда с психа.       - Я не убивал, - чёрт, зачем он с ним разговаривает? Макс прикусил губу и сделал ещё шаг к дверному проёму.       - Тогда кто его убил? - пациент почти не закрывал рта, и по подбородку его потекла струйка слюны. Рука психа внезапно мелко задрожала. Он с силой сжал и разжал кулак, потёр предплечье другой рукой, и дрожь прекратилась.       - Только я могу их убивать. Это мой долг,- прошептал он, становясь над телом доктора. – Я наполню мир покоем и хрустом. И криком. Криками тех, кто пытался меня отравить.       - Это ты… - Макс внезапно понял, кто стоит перед ним. – Лехнер. Ты убил всех этих людей.       - Я… - пациент сморщился, потёр висок пальцами, неожиданно длинными и изящными, как у пианиста. – Я не могу вспомнить… я не убивал их, наверное. Пока что не убивал, раз не помню. Но я должен сделать это сейчас. А ты убил их за меня…       Макс подождал, пока он полностью не обойдёт стол, а потом кинулся к дверям.       - Стой! Ты не должен был его убивать!       Но Гримм уже бежал, назад к лифту… тут в потолке раздался резкий хлопок, и свет погас. Макс в темноте пропустил поворот, врезался в стену. Дыхание пациента доносилось сзади.       - Я удавлю тебе шею, - пообещал Лехнер, слепо щуря глаза. Голос его был спокоен, ни капли злости или ненависти в нём не звучало – только невозмутимый равнодушный тон. – Я сломаю тебе голову. Я сверну тебе хребет. Ты свернёшь хребет себе. Я задушу тебе шею.       Макс нащупал ручку двери, повернул её – и ввалился в комнату, пахнущую пылью и бумагой. Ничего не видя, он тут же споткнулся об порог и упал. Пополз на четвереньках, пока не уткнулся лбом в стол. Обогнул его, не вставая, свернулся под ним, прижав колени к груди, и затаил дыхание.       - Я задушу твой хребет, - Лехнер уже был в кабинете. Как он смог определить, куда забрался Макс? Услышал или, может, нащупал открытую дверь…       - Ты не убежишь, - голос прозвучал так близко, что Гримм зажал себе рот, чтобы не издать неосторожного звука. - Никто не скроется. Я уже слышу крик из-под земли. Это пробил мой час. Гнев и хруст. Много хруста.       Где-то вдалеке раздались быстрые шаги – сначала они становились громче, а потом начали удаляться. Лехнер дёрнулся, свалив со стола что-то массивное и шуршащее.       - Стой! – рявкнул он, с неожиданной для такого заморыша скоростью бросаясь назад в коридор. – Стой, ты ещё живой!       Он побежал за источником затихающих шагов, врезался в косяк, но даже не вскрикнул, сосредоточенный на ком-то, кто только что пробежал мимо него по коридору. Гримм выполз, кое-как поднялся, ощущая, как трясутся колени.       Слепота вызывала в нём волну паники. Он не видел ничего, и воображение начало подбрасывать ему неприятные сюрпризы: ему казалось, что вокруг него мелькают фигуры, руки ощущали несуществующие прикосновения, из темноты внезапно выныривали зловещие очертания, оказывавшиеся полками и шкафами, заполненными картонными коробками.       Одна из них лежала на полу, и под подошвами конверсов шелестела бумага. Макс наугад поднял несколько листов, зажав их в левом кулаке. Правая ладонь его шарила по полкам, надеясь наткнуться на что-то тяжёлое. Ему нужна была хоть какая-нибудь защита. Хоть любая увесистая палка. Наконец, пальцы нащупали продолговатый гладкий предмет, достаточно тяжёлый, сделанный, кажется, из пластика. Прелесть его состояла в том, что на нём была удобная ручка, за которую Гримм ухватился.       Следующему живому существу, которое приблизится к нему на расстояние вытянутой руки, он врежет этой штукой по башке.       Он побрёл в ту сторону, куда, как ему показалось, Лехнер не пошёл, натыкаясь на стены и запихивая скомканные бумаги в карман. Шёл он, как ему показалось, вечность – просто шагал в темноте и тишине, выставив вперёд левую руку, а правой сжимая своё подобие оружия. Натыкаясь на стену, поворачивал по очереди то налево, то направо.       Через пару (пару десятков, пару сотен??) шагов стены стали более влажными на ощупь и какими-то шероховатыми. Покрытие на них растрескалось и отсырело, и на пальцах, прикасающихся к ним, оставался ощутимый мокрый налёт. Пол стал слегка поскрипывать под тяжестью Макса.       Впереди через ещё пару (может, даже десятков…) шагов впереди замаячил красный огонёк. Гримм зашагал быстрее, искренне надеясь увидеть ту самую, спасительную надпись.       Внезапно что-то тяжёлое врезалось в него сбоку, недовольно при этом заворчав. Макс почувствовал на своём лице влажные от пота пальцы. Он оттолкнул от себя неизвестного человека, но тот опять ухватился за Гримма, на этот раз обвив его руками за талию.       Макс действовал, не думая – просто размахнулся посильнее и обрушил удар пластикового предмета на то место, где, предположительно, была голова противника. Глухой удар, сменившийся тихим хлюпаньем – и нападавший сполз на пол. Макс побежал к красному огоньку, который с каждым шагом становился всё отчётливей и ясней, в нём проступали буквы, складывающиеся в слово «Выход»…       Он зацепил плечом что-то мягкое и живое, и оно побежало следом за Максом – тот слышал его шаги и одышку. Гримм схватился за дверь, как утопающий за соломинку, истерично дёргая её на себя. Преследователь прихрамывал, но не останавливался, и через секунду на спину Макса легли его руки – холодные, дрожащие и липкие от пота.       Макс затряс дверь, поворачивая ручку, и – о, чудо! Она подалась вперёд. Гримм вполз внутрь, тут же захлопывая обитую металлом створку за собой. В щель между дверью и косяком успели пролезть пальцы, мешая двери закрыться полностью, но Макс хлопнул ею ещё и ещё. Раздался хруст – это чья-то конечность ломалась под ударами двери, а затем Гримм всё же смог её закрыть.       Она тут же задрожала от посыпавшихся на неё ударов. Макс шарахнулся от двери, и тут ноги его едва не потеряли опору. Он взмахнул руками, ухватился за что-то. Понял, что стоит на краю лестницы и побежал вниз, грохоча по ступеням так, что, наверное, его шумный спуск слышал каждый пациент клиники. Но его это слабо волновало. Всё, что его заботило сейчас – этажи. Третий… второй…       Спустившись на первый, Макс кинулся к стене, на которой горела красная надпись «Выход». С облегчением нашарил дверь, повернул ручку – и в нос ударили смешанные запахи морской воды и чего-то густого и тяжёлого.       Гримм заморгал, ослеплённый заходящим солнцем, сделал несколько шагов, и подошвы его заскользили. Он упал, приземлившись задом на что-то мягкое, издавшее мокрое хлюпанье. Он прищурился, посмотрел на землю. А через секунду с криком отпрянул от кровавой каши, в которой сидел.       Торс трупа был разорван от шеи до паха, и внутренности его вывалились на твёрдую землю бесформенной кучей. Он выглядел словно… словно… «Словно его вывернуло наизнанку» - услужливо подсказало воображение. Гримм задышал ртом, чтобы не вдыхать тошнотворный запах крови, дерьма и ещё чего-то слабого, но мерзкого.       Весь остров был усеян трупами. В двух шагах от Макса валялись маленькие кусочки. Много кусочков. Чуть поодаль лежали две половинки. Тело этого человека разорвали пополам. Не разрезали, не разрубили – разорвали, и лоскутки растянутой кожи, вытянутые связки и волоконца кровеносных сосудов торчали из половинок, как нитки из кусков разорванной ткани.       Кровь заливала скалы, капала с обрывистого берега в воду. На волнах мерно покачивались, поднимались и опускались деревянные обломки лодки или, может быть, катера. Среди них, как гигантский белый поплавок, болтался утопленник, уже успевший раздуться и всплыть на поверхность воды, тараща в окрашенное кровавым закатом небо свои выпученные застывшие глаза.       Макс отполз назад, к стене клиники, прижался к ней спиной, чувствуя, как кровь пульсирует в голове, грозя разорвать её. Он хотел закричать, но ему будто дали под дых, и он едва мог дышать. Гримм только делал испуганные попытки вдохнуть воздух, из которого даже свежий морской бриз не мог убрать вонь, исходившую от растерзанных трупов и забивающую ноздри.       Он шарил взглядом по берегу, ища место, в котором не было смерти, крови и мертвецов, но они были везде. Он перевёл взгляд на свою руку, уставился на предмет, который он нашёл на третьем этаже и который всё это время сжимал в правой ладони. Лёгкий смешок сорвался с искусанных губ, за ним последовал второй… И вот, Гримм уже громко хохотал, хриплый лающий хохот его уносил с собой ветер, пока он бился в нервной истерике, прижимая к груди жёлтый, заляпанный кровью аварийный фонарь.