Outlast 3. Колыбель безумия

      В темноте не заметив высокого порога, Макс споткнулся, и щиколотка взорвалась болью, вспышки которой повторялись всякий раз, когда он наступал на эту ногу. Чёрт, кажется, он растянул что-то… Но бежать он не переставал. Этот грёбанный псих с осколком зеркала уже прирезал Лехнера и сейчас ищет его, Гримма, чтобы сделать то же самое. Если не хуже.       Как во сне это произошло – Лехнер появился за спиной внезапно, как призрак. Начал нести какую-то невнятную чушь, скаля зубы и перекашивая лицо в подобии мерзкой усмешки, а потом побежал. Долго, правда, побегать ему не удалось – Лехнер метров через десять прекратил погоню, резко остановившись и согнувшись пополам. Закашлялся, отхаркивая кровь – видимо, с лёгкими у него было совсем плохо.       А потом из-за угла выскочил тот самый урод, зарезавший священника в туалете. В мощном свете фонаря он отчётливо разглядел его: в одной рубашке, разорванной на спине, с осколком зеркала в смуглых руках, покрытых порезами. Он кинулся на Лехнера и воткнул ему в бок осколок. Оставив хрипящего собрата по болезни истекать кровью, он повернулся к Максу и ослепительно ухмыльнулся:       - Вернулся в наш монастырь, святой отец? Не хочешь исповедаться старому знакомому, amigo?       И погоня продолжилась, просто сменился преследователь. Но этот повёрнутый на теме религии был куда хуже – со здоровьем у него было всё окей (не считая мозгов), и бегал он резвее Лехнера. Максу пришлось напрягать все силы, чтобы уйти от погони. И ему ни за что не удалось бы это сделать, если бы не ящики. Макс полюбил ящики всем сердцем, пока шатался по запутанным коридорам правого крыла клиники.       Подсобки с этими ящиками были почти в каждом коридоре. Они стояли в палатах. Они стояли в кабинетах. Большие ящики, на всех – надписи «Мёркоф». В основном они пустовали, только некоторые из них были заняты коробками и банками с медикаментами или стопками больничной одежды. Наверняка что-то вроде «благотворительной помощи» от корпорации, возможно, всё это притащили, чтобы покрасоваться перед репортёрами: «Смотрите-ка, «Мёркоф» действительно помогает людям! Видите, она не забывает о психически больных!»       Интересно, Герц и её команда операторов успели покинуть клинику до того, как началась вся эта заваруха? И если нет, сумели ли они заснять происходящее на камеру? Это было бы очень неплохо для Макса. И очень плохо для корпорации.       Примерно такие мысли крутились в голове у Гримма, пока он затаился в одном из пустых ящиков, свернувшись калачиком.       - Отче, ты ещё думаешь о нашем Dios? – в речи психа всё сильнее проступал иностранный акцент, он стал заменять некоторые слова на незнакомые Максу. Может, он итальянец? Хотя, какая к чёрту разница…       - Почему бы нам не помолиться вместе? Я показал бы тебе свой большой la cruz. Тебе понравится, обещаю, amigo!       Он перевернул несколько ящиков, выдал быструю и непонятную тираду из иностранной брани и ушёл. Макс, едва дыша, выбрался из ящика. Фонаря он лишился – как только до его паникующего мозга дошла мысль, что псих бежит за прыгающим лучом света, Гримм зашвырнул фонарь в ближайшую дверь, а сам забежал в противоположную. Фонарь разбился, но это отвлекло ненормального и позволило Максу спрятаться.       Он остался без света, что было дерьмово. Но судя по тому, как псих врезался в стены иногда, он видел в темноте не лучше Макса, и это радовало.       Гримм шарил руками по стенам, спотыкался об кого-то, падал, вставал и снова шёл. Где он? Наверное, в левом крыле, но где конкретно? Макс понятия не имел, и эта дезориентация сковывала его страхом. Тени будто сгущались, стараясь не пустить его дальше, в них опять мерещились жуткие монстры, когтистые руки, тянущиеся к нему, чтобы утащить во мрак. Полная чушь, но сердце бешено стучало, колени сводило от каждого шороха, даже от звука собственных шагов.       Чёрт, какого хрена он тут делает? Почему именно он ползёт в темноте, отлично соображая, что ему грозит, не имя при этом ни малейшего понятия о том, куда ему идти? Чёрт, даже этим овощам-пациентам легче – витают в своих безумных облаках, пускают слюни, а потом умирают, и все их мучения заканчиваются!       Ноги заскользили на чём-то, и Макс грохнулся вниз, стукнувшись челюстью об пол. Сначала он увидел перед собой что-то чёрное и шевелящееся, попытался отползти, и тут это нечто открыло глаза, слезящиеся, воспалённые глаза. Гримм отпрянул, едва сдержав вопль.       Что-то щёлкнуло, а потом перед лицом его вспыхнул слабенький огонёк. Макс сощурился, и на него уставилась пара детских глаз. Мальчишка лет пятнадцати, весь мокрый от пота, в рубашке, резко контрастирующей с тёмной кожей. На груди его блестели свежие кровавые пятна, кровь стекала по подбородку, брызги крови слетали с искусанных губ. Рука его обхватила крошечный предмет, в котором Макс признал брелок для ключей с подсветкой. У него самого был такой же.       Цепочка брелока тянулась к кольцу, на котором висело ещё четыре ключа и пластиковая карта. А кольцо было зажато в белых, будто восковых пальцах. Слабый свет фонарика выхватывал только руку мертвого доктора с разорванным белым рукавом. Дальше руки не было ничего – только окровавленный край плеча. Тело отсутствовало.       Мальчик закашлялся, и Макс едва успел закрыть лицо и отвернуться, защищаясь от кровавых брызг.       - Прошу, - прошептал он на плохом английском. – Помогите мне. Он убить их. Он убить меня. Помогите… - тут глаза его закатились. Он резко перевернулся на спину и выгнулся, изо рта кровь забила фонтанчиком. Всё тело его напряглось, по нему пробежала дрожь. Мальчик издал задыхающийся звук, забился головой об пол. Макс стоял на коленях, парализованный страхом, и смотрел на умирающего ребёнка, захлёбывающегося собственной кровью. Он так часто видел эпилептические припадки в детстве, он отлично знал, что нужно делать. Но он не двигался, остекленевшими глазами уставившись на бьющееся в судорогах тело, пока оно не обмякло.       Перед ним умирал чернокожий мальчик, а он видел…       …парнишку из соседней палаты, корчившегося в процедурной, пока десятилетнему Максу меняли повязки. Грудь болела невыносимо, шов, шедший параллельно грудине, выглядел просто отвратительно, топорщился, будто червь под кожей…       …Гримм потёр рукой футболку, ощутив подушечками пальцем старый шрам. Мальчик перед ним выдавил сквозь сомкнутые зубы ещё один сгусток крови…       …Бруно, его звали Бруно, Макс знал, ведь они часто сталкивались с ним в коридорах частной больницы Милуоки, штат Висконсин. Ему было одиноко, потому что в последний раз он видел отца полгода назад – как оказалось, это был последний раз, когда он видел его до того дня на его восемнадцатилетие.       Бруно был милым парнишкой, но не сейчас, когда он хрипел и задыхался на соседней койке, будто забытый врачами. Наконец, медсестра с ярко-рыжими, курчавыми волосами под белой шапочкой подошла к нему и вколола что-то, прижав дёргающегося мальчика к кушетке. Приступ не прошёл, нет, он усилился, но теперь Бруно пытался издавать какие-то звуки, может, даже сказать что-то, и его жалкие потуги заговорить во время приступа пугали Макса до дрожи. Он хотел, чтобы Бруно замолчал, он хотел, чтобы это прекратилось, он не хотел больше слышать эти приглушённые стоны…       …Максу больше не казалось, что остальным пациентам повезло больше, чем ему. Свет брелока прыгал по стенам в такт дёргающейся руке, а чернокожий мальчик будто продолжал бормотать сквозь сжатые зубы: помогите мне, помогите мне…       …а потом он затих, и эта пытка звуком прекратилась. Макс облегчённо выдохнул, когда тело Бруно унесли из процедурной. Завтра сюда принесут ещё одного. А потом ещё одного. И они тоже затихнут на той кушетке, как Бруно, как девочка Лили до него…       …мальчик издал последний вздох и замер, уставившись на Гримма белками закатившихся навечно глаз. Макс рассеянно провёл по лбу ладонью, оставив на нём кровавый след, а потом, словно опомнившись, поспешно вытер руки о футболку. Поднял ворот, обтёр губы. Забрал у оторванной руки кольцо с ключами и карточкой («Лифт. Нижние уровни. Доступ: 4 и выше»). Затем попытался разжать пальцы мальчика, обхватившие брелок, но те будто задеревенели. Макс дёргал фонарик с неожиданной злобой…       …с неожиданной злобой он посмотрел на рыжую медсестру, словно это она была виновата в том, что Бруно захлебнулся собственной слюной. Может, она и была виновата. Может, нет. Макс не знал, всё, что он знал – ему нельзя рыдать в голос, нужно глотать слёзы и сидеть смирно, несмотря на то, что больше детей на этом этаже не будет. Он опять остался один…       …брелок выскользнул, мокрый от крови, и Гримм поднялся на затёкшие ноги. Чуть дальше упали лучи светодиодной лампочки на десять милливатт, осветив останки владельца ключей, размазанные по стенам. Макс не представлял, кто или что могло такое сотворить, и его это слабо волновало. Всё, что его волновало – свет в конце тоннеля.       Свет это появился за первым же поворотом, и чем ближе Макс подходил, тем крепче становилась его уверенность в том, что это – лифт. Самый настоящий лифт с прозрачными створками, пересечёнными кровавой полосой, и сияющей люминесцентной лампой над ними. Никакого моргания – сюда электричество подавалось без перебоев, хотя остальная часть клиники погрузилась в темноту. Рядом с лифтом находилась дверь, за которой, наверное, была лестница на случай, если лифт выйдет из строя. Дверь была заперта, да и Макс в ней не нуждался – у него была карта доступа к лифту.       Зачем ему понадобилось ехать вниз? Смысл в этом был. В темноте ему ни за что не отыскать дверь наружу. А даже если он и выйдет, у него не будет шансов против своры накачанных стероидами псов, шныряющих вокруг клиники. Внизу было электричество. Внизу могла быть и связь. Какая-нибудь рация, по которой он сможет связаться с внешним миром и попросить прислать помощь.       Блядский остров! Кому пришла в голову гениальная мысль построить клинику на этом клочке земли посреди моря, вдали от цивилизации? Макс злился, хоть помимо воли и понимал, что остров – отличное место для психбольницы, в которой проводится ряд сомнительных исследований. Будь он главой кучки садистов, он выбрал бы это же место. Даже если и вышлют отряд инспекторов для проверки, у работников клиники будет куча времени на заметание следов, пока катер доберётся от материка до берегов острова, пройдёт проверку и сможет пришвартоваться.       Карта скользнула в прорези, лампочка засветилась зелёным, и двери разъехались в стороны с тихим шипением. Макс вошёл внутрь, переступив через разорванный пополам труп учёного в синем прорезиненном костюме («Д-р Ганс Леманн. У.Д.: 3» - в этом имени было что-то знакомое…). Внезапный вопль прокатился по коридору, перекрыв шипение закрывающихся дверей. Гримм подскочил, испуганно уставившись на лицо трупа со ртом, раскрытым в предсмертном вопле. Но кричал не мертвец. Кричавший, к большому сожалению, был живее всех живых.       В белом свете лампы Макс смог разглядеть внешность психа во всех деталях. Он был либо очень загорелым, либо смуглым от рождения, со спутанными чёрными волосами и маленькими глазами. В руке он сжимал неизменный осколок зеркала, который уже прорезал пальцы до кости. Кисть левой руки не двигалась, покрытая глубокими ранами, нескольких фаланг на ней не хватало. Одежда его пропиталась кровью.       - Padre! – позвал он, скаля кривоватые зубы. – Открой дверь.       Макс отошёл назад, к стене кабины, когда он начал бить кулаком с зажатым в нём осколком в двери, забрызгивая пластик ещё и своей кровью.       - Я достану тебя, - пообещал он и кинулся к дверям, ведущим на лестницу, с самым очевидным намерением выбить их.       Макс в панике оглядел панель, где у обычного лифта были кнопки. Вместо них – цифры «-1» и «-2», а под ними – прорези. Макс помедлил, а потом вставил карточку в прорезь «-2». Чем ниже, тем лучше.       Лифт медленно поехал вниз… слишком медленно. Макс дёргался от каждого удара, в который псих вкладывал всю свою силу. Дверь вот-вот должна была слететь с петель.       Мимо проплыл коридор минус первого этажа – ярко освещённый и усеянный кровавыми кусками чьих-то тел, головами, валяющимися, как забытые мячи во дворе. Кошмар медленно уплыл вверх, сменившись коридором минус второго этажа.       Макс выбежал из лифта, как ошпаренный. Ему могло и почудиться, но он был уверен, что слышал шаги психа, сбегающего вниз по лестнице.       Гримм побежал, перепрыгивая через трупы охранников и учёных. Некоторые выглядели целыми, у некоторых недоставало частей тела. Макс не особенно приглядывался. Всё, что он делал – бежал.       Бежал кругами, как оказалось. Гримм понял это, когда выбежал к лифту, на котором приехал вниз. Дверь валялась на полу, лестницу скрывал мрак. Ублюдок с осколком уже добрался сюда и тоже гуляет по этажу. Блеск.       Последующие десять минут Макс провёл, шарахаясь от одного угла к другому и оценивая достоинства хорошего освещения. Он решил для себя, что освещение – это дерьмо собачье. Он больше не должен был пробираться наощупь, это да, но его было видно отовсюду. Только сейчас Гримм понял, какую услугу ему оказывала темнота – его не было видно. Теперь же он озирался по сторонам, уверенный, что вот сейчас из-за угла на него выскочит какой-нибудь ненормальный. Теперь он не мог вжаться в угол и задержать дыхание, ожидая, пока псих (такой же слепой во тьме, как и Макс) пройдёт мимо. Теперь он не мог спрятаться так хорошо.       Прошло полчаса. Тридцать мучительных минут Макс шатался от кабинета к кабинету, дёргая за ручки закрытых наглухо дверей. Из-под некоторых вытекали лужи крови, хотя кто мог убить людей, которые заперлись в своих кабинетах изнутри? Разве что призрак… призрак…       …скептический взгляд нисколько не смутил Вейлона:       - Он был похож на чёрное облако. Как призрак, но не призрак. Одно из изобретений «Мёркоф», - рассказывал он. – Разумное изобретение, как я понял. Не знаю, что это было, но они называли это «Волрайдер». Оно могло проходить сквозь любые запертые двери – просто просачивалось через крошечные щели. Оно гонялось за мной… не знаю, как я убежал. Оно могло разорвать меня на куски.       - И этот призрак, по-твоему, сейчас на свободе? – Макс ни за что бы не поверил этому рассказу, сочтя Парка сошедшим с ума после ужасов, что с ним произошли… но он слышал рассказ Нельсона. У двух людей не могло быть одинаковых галлюцинаций, верно?       - Я видел его, - Парк смотрел на него застывшим взглядом. – И ты видел – на записи…       …призрак с видеозаписи Вейлона Парка. Призрак с видеозаписи Джима Нельсона. Везде это странное, немного напоминающее человека существо, расплывчато виднеющееся в инфракрасном освещении. Что это… если оно существует, то что это?       Что поймал спецназ корпорации в пустыне Блэк-Рок? Неужели оно вырвалось и устроило в клинике кошмар «Маунт Мэссив», дубль два? Если так… Макс уже успел пожалеть, что он спустился так глубоко.       Он наугад толкал двери, но нигде не встречал ни души. Ни одного человека… живого, по крайней мере. Тишина, тишина, звенящая, зловещая, как затишье перед бурей…       До ноздрей донёсся тяжёлый запах, как из общественного туалета. Макс сморщился, и тут уши уловили звук – в тишине любые звуки разносились далеко. Далёкие звуки, он не мог разобрать их отчётливо, пока не открыл следующую дверь. Тогда звуки эти оформились в протяжные стоны.       Ещё одна дверь – и Макс мог поклясться, что источник звуков находится в соседнем помещении. Он оказался в полутёмной комнате. Справа в темноте стоял шкафчик, за стеклянными дверцами которого висели на держателях три защитных костюма, рядом с ним была распахнута дверь в туалет. Дверца одной из кабинок отсутствовала, Гримм увидел тело доктора, лицом утопленного в унитазе, до краёв наполненном густой зловонной коричневой массой. Оттуда и доносился запах. К горлу подкатила тошнота, Макс пытался, но не мог отмахнуться от мысли о том, каково это – захлебнуться дерьмом.       Слева и впереди тоже были двери. Из-за той, что была перед Максом, и раздавались звуки – стоны, вскрики, скрипы. У Гримма не было никакого желания открывать её, и потому он заглянул за дверь слева… и отпрянул в ужасе.       Дверь вела в небольшую каморку, типа подсобки, но в ней лежали вовсе не швабры, тряпки и прочий инвентарь. Нет, там лежали трупы. Перепутанные между собой в один большой клубок, тела были свалены туда, как ненужный хлам. Мужчины, женщины, голые, одетые – по меньшей мере, десяток их запихнули в тесную комнатку, перекрутив конечности так, что осколки костей, сломавшись, порвали плоть и белели своими острыми краями. Наверху кучи мертвецов торчала женская рука, выглядевшая до жути живой – с аккуратным маникюром и обручальным кольцом, она будто просила вытащить её. Макс прикрыл дверь, ощущая, что ещё немного – и он просто хлопнется в обморок. Слишком много мерзости для одного дня. Слишком много.       - Oh, si, amigo! – воскликнул вдруг человек, стонавший до того за дверью. Макс в ужасе шарахнулся от неё. Чёрт, чёрт, вот дерьмо! Как они умудрились разминуться?       - Eres magnifico, padre, - продолжал человек. Раздался стук, как будто что-то тяжёлое упало, потом псих потащил это «что-то» по полу. Потащил к двери. Макс в беззвучной истерике заметался по комнатке. Пойти назад? Он метнулся к двери и обнаружил, что та заперта. Что за чёрт? Кто закрыл её?       - Двигаешься плохо, отче, но внизу тебе нет равных, - псих был уже у самой двери. – Жаль, мы больше не будет видеться. У меня появилась новая apasionamiento. Монашка, которая не умеет себя вести. Надо бы отшлёпать её…       Псих открыл двери и обозрел комнатку, в которой горела лишь одна лампа – вторую он выдрал из потолка вместе с проводами, когда убегал отсюда. Давненько это было… ещё до того, как монастырь, в котором его заперли, превратился в бордель. И Глаубер был там главной шлюхой. Его он и отымел первым. Глаубер, Глаубер… В рот получилось так себе, да и задница была не самая шикарная, но ему так долго хотелось вставить Padre Глауберу, что он не обратил внимания на мелочи.       Он подтащил труп мужчины к подсобке. За ними тянулась дорожка из крови, что хлестала из заднего прохода шлюшки по имени «Padre». Он всех их называл Padre или Marde… потому что это были единственные имена, которые, он точно знал, им отлично подходили. Этим святым шлюхам, что вечно прикрывались Богом, а потом предавались разврату в уединённых классных комнатах католических школ, насилуя десятилетних мальчиков. Он показал им, что такое настоящий разврат. А они сначала посадили его в тюрьму, а потом увезли в Германию и отдали в этот грёбанный святой бордель, приставив к нему Padre Леона Глаубера, этакого высокопарного священника с Библией в руках и нимбом над головой. Но он-то видел, как блестели глаза у этого святого, когда он читал свои проповеди, как он нервно облизывал губы, как он страстно дышал…       Глаубера он убил сразу… зря. Мёртвыми они никуда не годятся, да и коченеют слишком быстро. Это неприятно. Нового своего Padre он трахнул три раза, прежде чем задушить. А потом ещё два раза, прежде чем засунуть в подсобку к остальным.       Из туалета доносились отвратительные миазмы. Тот Padre, что наглотался святой воды из унитаза, оказался недостоин даже быть оттраханным. Самая дерьмовая шлюха в борделе… дерьмовая во всех смыслах слова!       Макс застыл, услышав раскатистый смех психа. Развеселившись ни с того, ни с сего, он принялся запихивать труп мужчины в подсобку к остальным. Справившись с этой задачей, ненормальный подтянул штаны, на которых в области паха растеклось свежее кровавое пятно, более яркое на фоне уже высохшей, окрашенной из белого в бурый цвет ткани.       - Я иду за тобой, mi dulce Madre, - почти промурлыкал он. Повернув ручку двери и обнаружив, что та заперта, расхохотался снова и произнёс:       - Опять шалишь, fantasma? Освободил меня, а теперь запираешь? Не пойдёт!       Он вышиб дверь в три удара, и каждый раз Макс сильнее закусывал губу, молясь, чтобы он не присматривался к шкафу. «Давай, уходи, - думал он, обмирая от страха и надеясь, что за костюмами его не видно. – Проваливай отсюда, ублюдок!»       И ублюдок свалил – насвистывая что-то и иногда посмеиваясь.       Макс выполз из шкафа, стараясь не шуметь, и ужом скользнул в дверь, из которой псих вытащил труп.       Там тоже царил полумрак – все лампы были разбиты, кроме одной – самой крайней справа. В её свете виднелась приоткрытая железная дверь с круглым вентилем вместо ручки. Сама комната была уставлена кроватями – специальными, с ремнями для пристёгивания буйных пациентов и столиками, на которых обычно лежит набор шприцев с препаратами разной степени силы…       …крики его отражались от стен и будоражили остальных пациентов.       - Вколите ещё раз, он не угомонился, - приказал доктор с марлевой маской на лице. Медсестра, та самая, рыжая, подошла к Максу, отчаянно дёргающемуся под тяжёлыми жёсткими ремнями, и вонзила ему в плечо шприц. Макс продолжил кричать с новой силой. Он не хотел ещё одной операции, не хотел, чтобы они снова копались у него в груди, гадая, почему он не реагирует на лекарства… всё, чего он хотел – чтобы отец был рядом. Но отца он не видел уже год, и в его детском разуме потихоньку росло осознание того, что этот человек уже никогда не будет рядом. А вместе с этим росла и ненависть…       …Макс Гримм тряхнул головой, прогоняя воспоминания. На стене висел прямоугольник бумаги, приклеенный скотчем. Над ним кровью был нарисован перевёрнутый крест, а под ним подсыхала кровавая надпись: no hay dios el en cielos. И хоть Макс не знал этого языка, он был уверен, что знает, как переводится эта фраза.       Нет Бога на небесах.       Бумага оказалось листом, вырванным из карточки пациента. Того самого пациента, от которого полчаса назад Макс бодрым сайгаком бегал по всей клинике. Того самого пациента, который пять минут назад ушёл отсюда на поиски новой жертвы. Имя: Санчо Джоакин Сальгадо. Возраст: 37 лет. Пол: мужской. Лечащий врач: Марта Г. Хаген. Наблюдения на 01.06.2017: приступы немотивированной ярости уча…       Дальше кусок был содран, и только нижняя часть осталась: …до того момента, как личинки дойдут до стадии метаморфоза и перейдут со спинного мозга в верхние отделы ЦНС. Жизнь паразита должна быть сохранена любой ценой. Примечания: естественный (не медикаментозный) выброс тестостерона, благоприятный для личинок, по-видимому, вызван частым общением с отцом Леоном Глаубером. Для успеха проекта необходимо участить их встречи. Два раза в день (утром, вечером) будет достаточно для ускорения жизненного цикла паразита.       Макс ничего не понял, но звучало всё это довольно мерзко. Он попытался содрать со стены документ, однако лишь сломал ногти.       - Bienvendios, Madre!       Гримма едва не хватил удар. Псих (Санчо?) ухитрился подобраться бесшумно и вот-вот должен был войти. Макс взглянул на приоткрытую дверь, но до неё было далеко… слишком далеко.       Со сверхъестественной скоростью Гримм бросился на пол и закатился под одну из кроватей в центре комнаты, надеясь, что света одной лампы не хватит, чтобы псих заметил его.       Он увидел открывающуюся дверь и ноги психа. Он тащил за собой женщину, намотав на руку её светлые длинные волосы. Жертва и не сопротивлялась особенно, только слабо дёргалась иногда и царапала руку пациента ногтями. Окровавленными ногами она не двигала, и, когда псих приблизился, Макс понял, почему: на сгибе колен и на щиколотках виднелись разрезы. Ублюдок перерезал ей сухожилия.       Гримм задержал дыхание, когда, к ужасу его, псих подошёл к той самой кровати, что служила Максу укрытием, и рывком затащил на неё женщину со словами:       - Помните это место, Madre Хаген? Я помню его очень хорошо.       Хаген? Опять она? Сейчас Макс мог ей лишь искренне посочувствовать. Хотя нет, не совсем искренне. Правильней сказать: он был искренне рад, что он сейчас не на её месте. Однако это было всё же слишком близко – Гримм предпочёл бы находиться подальше отсюда... километров на пять.       Бубня что-то на своём итальянском… нет, скорее, испанском, если он – Санчо Сальгадо. Псих поднял ноги женщины и переложил их на кровать. Потом забрался на неё сверху, и Макс обречённо закрыл глаза. Почему же ему так катастрофически не везёт…       - Помолимся нашему Dios, моя милая, - прошептал он, а затем ущипнул её за щёку, отчего Хаген забилась, закричала и принялась вырываться. Но Сальгадо легко поймал её руки в свою широкую ладонь, сжал покрепче, придавил её плечи коленями. Другой рукой он спустил штаны и провёл пальцами по своему члену, с которого не смыл кровь предыдущего Padre. Встал у него мгновенно – он был взвинчен до предела видом кричащей и плачущей женщины. Он мечтал увидеть это с тех самых пор, как она начала колоть ему всякую дрянь. Мерзкая монашка…       - Открой ротик пошире, милая, - он выкрутил ей руки, вынуждая снова закричать и открыть рот. Крик резко прервался, и женщина издала сдавленное мычание. Сальгадо засунул член глубоко ей в глотку, чувствуя, как внутри неё всё сопротивляется, отторгает его. Это заводило. Он отпустил руки, позволив чужим ногтям оставлять царапины на его бёдрах, и, обхватив её голову, принялся насаживать на свой verga, одновременно двигаясь навстречу.       Она тут же подавилась, приглушённо закашлялась, и в горле её что-то забулькало. Хаген бы стошнило, если бы она не лежала на спине и чей-то член не затыкал ей рот. Поэтому она сглатывала снова и снова, чтобы не захлебнуться в собственной блевотине. Скрип пружин, стоны Сальгадо и жуткое бульканье наполнили комнату. Макс дрожал, съёжившись под трясущейся кроватью.       Сальгадо зажал ей нос, прежде чем кончить, вынуждая проглатывать сперму. Хаген судорожно заметалась, но ей было не вырваться из хватки психа. Бывший её пациент запрокинул голову, ловя свой кайф, и разжал пальцы. Случайный вдох – и сперма забила нос, не давая дышать. Лицо её посинело, и только потом Сальгадо вытащил член. Женщина лежал с закрытыми глазами, грудь её поднималась и опускалась, потрескавшиеся губы раскрылись, жадно ловя воздух.       Психу было мало одного раза. Он приподнял Хаген, переворачивая её на живот и кладя поперёк кровати.       - Ах ты шлюха, - почти ласково сказал он. – Ты врала мне, когда говорила, что ты доктор. Но я-то знаю, что ты всего лишь грязная monja.       Голова Хаген свесилась с одного края кровати, а ноги – с другой. Она будто бы была в обмороке, но когда Сальгадо вошёл в неё, глаза её резко раскрылись. Макс приложил палец к губам, моля не выдавать его, но взгляд у женщины был замутнённый и равнодушный. Она словно не видела его.       Она дёрнулась раз, другой… а потом раскрыла рот, и её вырвало чем-то, бело-жёлтого цвета жидкая масса полилась на пол. Сальгадо уже вовсю трахал её, и от этого её рвало ещё сильнее. Голова моталась вперёд-назад, из носа и рта текла рвота, глаза закатились.       С каким-то низким горловым рычанием Сальгадо схватил её за волосы, поднимая голову и избавляя Макса от необходимости смотреть в её обморочное (уже почти мёртвое) лицо. Потянулся к её шее, не прекращая двигаться, и одним резким движением свернул ей шею. А через пару секунд кончил, выгнувшись дугой и выкручивая голову ещё сильнее.       Тяжело дыша, он слез с неё и встал на колени. Макс оцепенело лежал, думая, что ему делать, если псих заглянет под кровать. Но Сальгадо не стал – только наклонился слегка раздвинул ноги Хаген и провёл языком по её ягодицам, анусу, потом – по половым губам, мокрым, ещё горячим и распухшим.       - А ты лучше остальных, Madre, - пробормотал он, поднимаясь и натягивая штаны. – Отдохни здесь, раз уж ты ещё тёплая. А потом я вернусь, и мы станцуем ещё много-много раз… пока не станет холодно.       Он, слегка пошатываясь, ушёл. Макс выполз из укрытия. По спине его тёк холодный пот, его трясло, лицо горело, пах заливал жар. Это пугало его больше всего – не то, что произошло только что на кровати, а то, что в какой-то момент его это возбудило. Значит ли это, что он стал таким же, как и Сальгадо? Таким же ненормальным? Таким же извращенцем? «Нет!» - завопило в нём что-то. Макс поёжился и направился к двери. Он словно разделился, часть его разума требовала разрядки – кричать, ломать и крушить всё подряд, часть хотела забиться в угол и рыдать, рвя на себе волосы. Третья его часть просто хотела сдохнуть.       Макс не послушался ни одну, толкнулся в двери с вентилем вместо ручки и оказался в лаборатории.       Везде пищали какие-то аппараты, мигали лампочки, строки и линии бежали по экранам. Посередине стоял на подставке круглый двухметровый прозрачный резервуар, наполовину наполненный прозрачной жидкостью. «Санчо Сальгадо. Parásito de Peláez. Испания» - гласила табличка на подставке. Провода тянулись из отверстий в резервуаре, концы их плавали на поверхности жидкости, ни к чему не подсоединённые. Неужели именно это ждало Сальгадо – заключение в этот шар? Макс очень жалел, что доктора не успели закончить начатое. Хаген – вот, кто точно пожалел об этом больше остальных.       За лабораторией был коридор с множеством дверей, за которые Макс не заглядывал. Когда он споткнулся обо что-то, то опустил взгляд вниз и увидел видеокамеру. Дорогую видеокамеру с оббитыми краями и царапиной на корпусе. На ремне, крепившемся к краю, было вышито «К. Г.». Зарядка была на нуле, и камера радовала глаз чёрным экраном. Повесив её на шею, Макс побрёл дальше – к концу коридора, завершавшегося тупиком и красивой дубовой дверью.       Ручка повернулась туго, словно не хотела впускать нежданного гостя и открывать перед ним тайны второго подземного уровня «Химмельхайль». Табличка на двери гласила, что кабинет сей принадлежит его старому знакомому: «Отто Вольф. Заместитель директора».       Войдя внутрь, Макс обалдел. Апатичное оцепенение как рукой сняло. Челюсть отвисла сама собой, из груди вырвалось растерянное восклицание.       Шок его был вполне оправдан. Всё-таки, в наши дни нечасто можно увидеть кабинет, стены которого украшены фашистской свастикой.