Outlast 3. Колыбель безумия

      Макс Гримм думал о том, что разумность Волрайдера и стала причиной того, что он вырвался из-под контроля людей, не зная при этом, что он абсолютно прав.       Был ещё человек, который думал так. Тот человек не догадывался, что Макса посетила эта идея, но он знал абсолютно точно, почему Волрайдер сорвался с поводка учёных в «Маунт Мэссив». Знал он это, потому что ему довелось познать сущность Волрайдера, как никому другому.       Этого человека звали Майлз Апшер.       Но последние четыре года его перестали волновать причинно-следственные связи кошмара, произошедшего с ним в лечебнице. Его мало что вообще волновало.       Всё, чего он хотел – отомстить и умереть.       Однако смерть не спешила к нему, и за это Майлз проклинал Волрайдера. Облако наночастиц с коллективным разумом не давало ему умереть с того самого момента, как первая пуля, выпущенная спецназом «Мёркоф», прошила его грудь.       Было больно. Очень больно ощущать, как куски свинца впиваются в твоё тело, разносят на куски челюсть, разрывают лёгкие. Но Волрайдер не дал ему умереть. Он не мог лишиться ещё одного носителя. За то время, что он провёл в лаборатории, он научился ценить человеческие тушки, которые так легко ломались и выходили из строя, эти гниющие и кричащие куски мяса. Только Билли выжил и даже смог подчинить себе Волрайдера. Ненадолго. И лишь потому, что Волрайдер ему это позволил.       Но Билли погиб. Майлз убил его, отключил систему жизнеобеспечения, и измученный Уильям Хоуп захлебнулся в своей крови. Однако Волрайдер не погиб. Билли дал этой твари последнюю вещь, прежде чем умереть – он дал ему свой разум.       Вернее, его след. Как слепок, снятый с мозга. Волрайдер копировал работу центральной нервной системы, в точности перенимая мысли и переживания Билли. Но когда носителя не стало, Волрайдеру пришлось выживать. И две секунды – две долгие секунды он сумел просуществовать без носителя, по памяти воспроизводя деятельность мозга погибшего Хоупа. И этого хватило, чтобы Волрайдер понял, как ему поменяться местами с носителем – стать ведущим в этом тандеме «Наноробот-человек».       И он использовал ближайший живой организм, чтобы вновь обрести носителя – на этот раз действительно беспомощного безымянного носителя, неспособного отдавать приказы.       Машина научилась управлять человеком. Машина превзошла своего создателя.       Вначале Майлзу показалось, что всё обошлось. Рой исчез, и он рухнул на пол, переломав себе все кости. Волрайдер затаился, изучая новый мозг, сравнивая его электрические импульсы с теми, что проходили по нейронам Билли. И он не видел большой разницы между своими носителями.       Но когда Апшера превратили в решето, тело его начало умирать, а мозг – источник импульсов, пример подражания для Роя – едва не отключился. Поэтому Волрайдер убил весь отряд спецназа. И Вернике. Когда Майлз разлепил глаза, он обнаружил себя посреди водоворота из раскуроченных тел. А из огнестрельных ран его одна за другой выпадали деформированные пули. Повреждения затягивались, и всё это делал он. Волрайдер.       Он спасал своего носителя. И челюсть его по крупицам собиралась снова, ощетиниваясь зубами и покрываясь мышцами, а сверху нарастала кожа. Левый глаз блестящей каплей появился в глазнице и тут же увеличился, бешено вращаясь и оглядывая окружающий мир.       Майлз испугался. Видит бог, в которого он не верил, он испугался. Волрайдер спас его от смерти, и это не радовало его, потому что Рой не желал уходить и отдавать восстановленное тело хозяину.       Майлз боролся с ним, и он чувствовал себя мухой, увязшей в паутине – сколько бы он ни дёргался, Рой не отпускал его, а лишь сильнее вцеплялся в своё новое вместилище. Они бежали по коридорам, и на их глазах пациенты взрывались фейерверком кровавых брызг. Они врезались в стены, кубарем катились с лестниц, они сворачивали себе шею, и она вправлялась обратно. Один человек, разрываемый двумя сущностями.       В какой-то момент Апшер увидел его. Человека с камерой. Прямо как он сам, только в одежде пациента, хромающего на одну ногу и зажимающего ножевую рану на животе.       Он был так похож на Майлза. И он заснял происходящее в лечебнице. Камера Апшера осталась в лаборатории, погребённая под кровавым ковром из размолотых в фарш спецназовцев, но у этого несчастного ещё был шанс спастись. И люди могли узнать обо всём.       Тогда Майлз попытался как-то договориться с Волрайдером. Найти общий язык, некий компромисс с нанороботами, действовавшими, как единое целое. Они оба – и человек, и машина - были разумны, они оба могли общаться.       Вот только Рой не стал помогать этому человеку. Не было смысла. Никакой пользы для собственного выживания. Зато другой человек – тот, что заносил нож, чтобы убить парня с камерой – был опасен. Майлз не знал, понимает ли Волрайдер его мысленно произнесённые слова, и потому он представил себе острый нож и подумал о ножах: о том, как они опасны, как они могут использоваться в качестве оружия.       Рой купился на это и разорвал мужчину с ножом надвое, на время оставив тело Майлза в покое. Тогда Апшер попытался бежать. Наивная надежда, что всё обойдётся. Так глупо было предполагать, что он сможет убежать, опираясь на скелет, разбитый всмятку. Волрайдер нагнал его в два счёта, и опять тело его перестало ему подчиняться.       Человек, которого Майлз спас от смерти, выбежал наружу. Волрайдер хотел погнаться за ним, но Апшер снова взбунтовался, в отчаянии пытаясь вернуть контроль над своими мышцами. Ноги сами делали неумелые неловкие шаги, даже глаза не хотели поворачиваться, вперившись в фигуру убегающего. Но всё же, он сопротивлялся, и это не давало Волрайдеру сосредоточиться на жертве.       Тот парень сел в его машину. Майлз узнал её. Тогда он ещё подумал, что оставил ключи в зажигании, и что парень спасётся вместе с тем, что наснимал. Это его и погубило. Он полностью потерял управление, и Волрайдер стал полноправным хозяином его потрёпанной тушки.       Так проходили недели и месяцы – он был узником своего тела, запертым в тесный костюм из мяса и костей. Ни пошевелиться, ни заговорить – он мог только думать. И в раздумьях прошло почти четыре года его существования.       Он злился. Он был в ярости, бешено (но беззвучно) крича проклятия всем и каждому: Волрайдеру, Трагеру, отхватившему два его пальца, Уокеру, которого Рой продавил через решётку вентиляции, отцу Мартину, всем безымянным пациентам лечебницы, тому парню с камерой, Парку...       Вейлон Парк! Сколько ненависти полыхало в душе Майлза к этому имени. Если бы не Вейлон Парк и его письмо, Апшер никогда бы не поехал в «Маунт Мэссив» и никогда бы не ввязался в то дерьмо, что там творилось. Сукин сын Парк. Ублюдок Парк. Майлз желал ему самой мучительной смерти.       Ненависть его горела более полугода. Более шести месяцев он представлял себе Вейлона Парка (в мыслях Майлза у него было мерзкое лицо, и он чем-то напоминал Трагера), представлял, как он душит его, крича в лицо обвинения. Эти мечты были всем, что осталось в нём нормального. Эти мысли помогали ему не думать о том, в какой глубокой заднице он оказался. Эти мысли уберегали его от самого страшного.       А потом ненависть прошла, и тогда пришло оно. Безумие. Майлз не мог поговорить с кем-нибудь, и он начал разговаривать сам с собой, став заключённым, которому позволялось только думать и чувствовать, но не действовать. Один, в звенящей тишине, разрываемой лишь его внутренним голосом… или голосами? Их было так много, одни молили о смерти, другие призывали восстать и вернуть контроль над телом, третьи предлагали пресмыкаться пред существом, что было сильнее его простой человеческой воли.       Его мотало по штатам. Он видел пересохшими воспалёнными глазами (Волрайдер не всегда задумывался о том, чтобы прикрыть их веками) названия городов, вывески и людей, обходящих его стороной. Он днями лежал без движения в канавах и заброшенных комнатах, в лесах и прямо на дорогах, уставившись в одну точку и заходясь в крике, который мог слышать только он. А Волрайдер исследовал город, лишь изредка возвращаясь к Майлзу, но никогда не теряя контроля над ним. Апшер не мог шевельнуть даже мизинцем, даже чихнуть не мог, если пыль попадала в нос, и ему приходилось ждать и терпеть.       Иногда ему всё же разрешалось шевелиться – лишь немного, чтобы конечности не отказывали. Волрайдеру нужен был живой и относительно здоровый носитель, и он позволял Апшеру переворачиваться с боку на бок изредка или делать несколько шагов. Но он не кормил Майлза, и потому силы покидали репортёра. Он отощал, ослабел, в редкие минуты движения дёргался, как паралитик и хрипло стонал. Энергия поставлялась в клетки его тела Волрайдером – лишь столько, сколько нужно было, чтобы мозг не погиб. Почки почти наверняка отказали, и поясница невыносимо болела. Какие-то питательные вещества Рой всё же ему давал – скудный минимум, как раз такое жалкое количество, какое позволяло ему существовать – обессиленному и почти не соображающему. Он волочился следом за Волрайдером по стране, из города в город, и единственное, что отличало Апшера от мертвеца – его съехавший с резьбы, но всё ещё живой рассудок.       Волрайдер искал воду, Майлз знал это. Как Рой мог считывать его мозг, словно открытую книгу, так и репортёр мог иногда смотреть в запутанную мешанину чужих мыслей и скопированных убеждений, будто заглядывая в крошечное окошко тюремной камеры.       Волрайдеру нужна была вода. Холодная, ледяная вода.       Находясь в лаборатории, в пустой и однообразной череде испытательных камер, Волрайдер не переходил к активным действиям, потому что не знал, что ему делать. Ради чего он существует? Никто не мог объяснить, а все носители погибали до того, как он докапывался до сути своего существования (которое он искал в человеческих мозгах). Но Билли смог прожить достаточно, чтобы Волрайдер открыл для себя свой извращённый смысл жизни.       Размножение. Он узнал о размножении, о способности людей бесконтрольно и безгранично увеличивать свою численность, и сделал это своей целью. Он научился создавать себе подобных. Он возжелал размножаться, переняв глубинное человеческое стремление продолжать свой род откуда-то из подсознания Билли Хоупа, нечто такое, что присутствует в каждом человеке.       Волрайдеру нужно было размножаться.       Но у него была слабость – высокие температуры. Он не мог выжить в горячей среде, и потому избегал высушенных пустырей, не задерживаясь в пустынях надолго. Ему нравился мороз и влага. В холодной и плотной среде (такой, как ледяная вода) его активность резко возрастала.       Поэтому они скакали по штатам – Волрайдер шёл к западному побережью, к стылым водам Тихого океана.       Майлз только гадал, что Рой сделает с ним, когда доберётся до воды. Утопит? Апшер был бы только рад смерти, но он боялся, что, даже погребённый на морском дне, он продолжит влачить жалкое существование, пленённый в собственном теле. Эта мысль была невыносимой, но он всё возвращался и возвращался к ней, что сводило его с ума. Он не мог перестать думать об этом вечном и ужасном будущем, где соседями ему будут донные рыбы и скелеты затонувших кораблей. Всё, что было доступно ему – думать, думать, размышлять и копаться в своих страхах, не ведая конца.       А потом его поймали. В пустыне, под палящим солнцем, лучи которого выводили из строя крошечные наночастицы Роя и превращали макушку Майлза в раскалённый уголь. Он будто спекался на жаре, и Волрайдер страдал вдвойне оттого, что носитель его перегревался, и он с трудом понимал, как охладить разгоряченное тело Апшера.       Тогда их и настиг спецназ. Люди в бронежилетах, учёные в синих костюмах и – глухая белая камера. Единственное окошко занавешивал брезент. Волрайдер бушевал, рвал и метал, бился о стены, но поделать ничего не мог. Тогда Майлз испытал мстительное удовольствие. Теперь этот ублюдок почувствовал, каково это – сидеть под замком в тесном мешке.       По крайней мере, теперь ему можно было двигаться. Видимо, Рой понял, что отсюда носителю не сбежать.       Паника охватила его, когда он увидел через окно воду. Если их выпустят, Волрайдер ринется вперёд и утащит его, Майлза, на дно, и все его страхи обернуться явью. Он физически ощущал напряжение Роя, который видел близость того, что было нужно ему больше всего, и жаждал ринуться в плотные водные слои, где каждая его частичка сможет воспроизвести себя.       Их всё же оставили в камере, лишь перенесли в лабораторию. Майлз не знал, что ему делать. Он кричал, умолял их помочь, но вскоре осознал, что никто не собирается освобождать его от Волрайдера. Он был их новым Уильямом Хоупом, и его, скорей всего, ждало заключение в прозрачном шаре с подключением к автоматической системе жизнеобеспечения. Новый носитель, новые результаты. Новые деньги для корпорации.       Надежда на спасение возникла внезапно и так же быстро растаяла, когда он увидел в окошке испуганное лицо. Женщина смотрела на него со страхом и состраданием, а в руке у неё была камера.       Тогда Майлз бросился к ней, принялся вопить, кричать, молить о спасении севшим после долгого молчания голосом, биться в толстую стену, но безрезультатно. Он увидел значок на её груди – надписи были на немецком, но он узнал эту стандартную карточку репортёра.       Она отскочила назад, и Апшер не винил её – вид у него был тот ещё, после четырёх лет на жалких крохах энергии, что давал ему Волрайдер, он наверняка выглядел не лучше узника Бухенвальда.       А затем погас свет. Замки на двери камеры открылись, и Волрайдер вновь оживился. После пленения он видел угрозу в каждом человеке, и он убил всех. В Апшера снова стреляли, снова и снова он ощущал боль, к которой почти привык.       Он думал, что вот он – его кошмар. Теперь ничто не мешало Рою броситься в воду, прихватив с собой и Майлза. Однако он нашёл для себя занятие повеселее.       Во всём была виновата опять же схема, заложенная в микросхемах нанооблака. Он считывал информацию с мозга Майлза, всё больше запутываясь, потому что не было никакой программы, которая смогла бы упорядочить для него эту информацию. Размножение, на которое был способен Рой, заключалось в сборке новых наночастиц, но для Майлза размножение было связано с сексом. А для секса ведь нужно двое, верно?       Так он невольно дал Волрайдеру новую цель – найти кого-то, похожего на него. Они были где-то здесь, что Майлза не удивляло. Если есть один прототип, ничто не мешало «Мёркоф» создать и второй, и третий, и ещё штук десять Волрайдеров в любой из лабораторий, принадлежащих корпорации.       Волрайдер обшарил всё здание сверху донизу, всю территорию острова, волоча за собой Майлза, как сломанную куклу. Всюду, где они проходили, они оставляли за собой след из крови и трупов. Иногда Апшер оставался один – Рой улетал куда-то, проверить места, куда человеку было не дотянуться. Но каждый раз он не успевал доползти до окна и покончить со своими мучениями – Волрайдер возвращался и предотвращал самоубийство.       Было только трое, кого Рой убить не смог. Человек в костюме, который ушёл через чёрный ход, пока его охранников разрывало на части. Та самая репортёрша, умудрившаяся сбежать и исчезнуть без следа в коридорах лаборатории. И лысый мужчина в одежде, измазанной кровью, который добежал до сломанного шлюза.       Последнему Майлз немного помог. Волрайдер оставил его на полу перед диспетчерской и погнал мужчину к шлюзу в своём «призрачном» облике – невидимый и непобедимый. Но Апшер добрался до пульта управления и захлопнул шлюз, как только несостоявшаяся жертва Роя забежала в него. Это было трудно. Едва ли его можно было назвать истощённым – это было бы слишком большим преувеличением. Майлз был иссушён, как мумия, выжат до последней капли, каждая клеточка его тела вопила и стенала, и он шёл, чувствуя, как органы его отключаются один за другим, как умирает тело, которому должно было умереть уже давным-давно.       Он не видел ничего – окно шлюза покрывала копоть, она была на стенах, полу и потолке, Апшер измазался в ней, но всё дополз до пульта и хлопнул ладонью по кнопке – как в старые добрые времена. Но теперь на кону стояла жизнь другого человека.       Не сказать, что Майлза сильно волновала судьба этого лысого. Просто ему хотелось вставить хотя бы одну палку в колёса своего мучителя, помешать ему и дальше делать всё, что взбредает в его сворованные у людей мысли, хоть на каплю утолить бесконечную жажду мести, что терзала его измученный рассудок на пару с желанием умереть.       Он расчистил стекло ногтями, желая убедиться, что мужчина действительно в безопасности. Но Волрайдер вошёл в его тело, как тысячи острых игл, скрутив его мышцы спазмами. Хлопнуть по кнопке, открывая спасённому путь в коридор по ту сторону шлюза, было неимоверно сложно, ведь его трясло, мотало по диспетчерской, швыряло туда и сюда. Кости трещали, голова была готова разлететься на горящие плавящиеся куски плоти, но он не умер. Не мог умереть, пока ему не позволят.       Второй раз Рой оставил его через полчаса – он вылетел наружу с такой отдачей, что Апшера отшвырнуло назад, будто тряпку. Это произошло у входа в огромную лабораторию – вроде той, в которой держали Хоупа в «Маунт Мэссив», но гораздо больше и грандиозней по своей задумке. Тут велись дела покруче тех исследований Вернике, это было видно сразу. Хотя Майлз не особенно задумывался над этим. Он лишь подполз к дверям, надеясь, что из потолка вывалится балка и рухнет ему на голову, расплющив его кипящие мозги.       Он выбежал внезапно – тот самый мужчина, которого Майлз спас в шлюзе – выскочил из-за двери, весь в крови, бледный и дезориентированный, он сбил Апшера с ног, не заметив его. Он бежал от чего-то, но оно не было Волрайдером. Оно было чем-то похожим. Волрайдером №2. Но этот второй наноробот не имел собственной воли, подобно Рою когда-то, он был ограничен мозгом своего носителя, неспособный выйти за рамки дозволенного человеком.       Майлз стал свидетелем настоящей битвы титанов – битвы человека с силой Волрайдера и Роя, одержимого человеческими инстинктами. Гендерные различия были неведомы ему, как и общий процесс зачатия, но это не мешало ему активно искать контакт с собратом по разуму. Вот только собрата обуревала ярость, проявления которой видел даже Апшер из своего практически коматозного состояния: летающие по лаборатории оторванные конечности, осколки стекла, электрические разряды. Трещины пошли по полу, оплели тонкой сеткой стены, оголяя спрятанные в них провода. Лампы взрывались, осыпая репортёра дождём искр.       Будто конец света.       Волрайдер же будто забыл о Майлзе, добиваясь взаимности в ответ на свои… ухаживания? Или неумелые попытки сблизиться, не совсем при этом понимая значение слова «близость»? Или он просто пытался ощутить то, что было ему не дано – человеческие эмоции? Свои, не украденные у других чувства. Неужели машина действительно хотела стать человеком?       Апшер протянул руку и схватил осколок, отлетевший от взорвавшейся лампы. Острый край впился в пальцы, загустевшая тёмно-вишнёвая кровь тягучими каплями потекла из ран. Майлз перевернулся на спину, занеся над собой подобие оружия. Никаких прыжков из окна, никаких перерезанных вен. Волрайдер не допустит его смерти, пока мозг его жив.       Руки тряслись, острый скол стекла прыгал перед лицом.       Резкий вдох, резкое движение… резкая боль. Крик разрывал его глотку на части, тело само собой сжалось в комок, ладони отшатнулись от лица, но Майлз – ослепший на один глаз, однако ещё соображающий – с силой опустил их назад, вгоняя стекло вглубь, внутрь, в глазницу. К мозгу.       Волрайдер с опозданием понёсся к своему носителю, но внутри него уже произошёл сбой – будто каждая наночастица вдруг потеряла связь с остальными. Никакого коллективного разума. Никакого разума вообще. Лишь обезумевшие роботы, лишившиеся того, что давало им образец для подражания. Вот, кем был Рой – подражателем, великим и непревзойдённым пересмешником разума. Созданный человеком, восставший против человека, побеждённый человеком.       Тело Майлза Апшера скрючилось, лицо искривилось в крике, будто уродливая, навеки застывшая маска, из глаза торчал осколок стекла. Тёмная, почти чёрная кровь, подобно смоле, вытекала из его тела ленивыми струями и застывала на полу блестящими лужами. В смерти его не было поэзии. Не было геройства.       Но если бы Майлз мог осознавать происходящее оттуда, куда он навсегда ушёл, он бы почувствовал себя свободным.

***

      Темнота, слепящая и пугающая, навалилась, будто удар по голове. Затем пришла тишина, нарушаемая лишь далёкими криками и стонами умирающих.       Ощущение дежавю усилилось, будто палата превратилась в маленький кусочек «Маунт Мэссив», его личный филиал ада, созданный специально, чтобы вогнать его в панику и сломить его сопротивление.       Каждая мышца была словно залита свинцом, конечности тянули его вниз, голова не держалась на шее и безвольно откинулась на высокое изголовье кресла. Ремни были тут излишни – он и так не мог пошевелиться, спасибо нужно сказать доктору и его курсу седативных препаратов, от которого так путались мысли, а радуга прыгала перед глазами, подобно старому другу, приветствующему его после долгой разлуки.       Дверь резко отъехала в сторону, и в ту же секунду слабая лампа вспыхнула под потолком, высветив на пороге жалобно скулящую фигуру.       - Привет, док, - промямлил Джим, едва ворочая языком. Мимика отзывалась болью на каждое движение, даже глаза, казалось, не желали вращаться в глазницах.       - Заткнись, - прошептал психиатр, отползая от черневшего перед ним дверного проёма. Темнота царила в коридоре уже давно, периодически выплёвывая из себя кричащих пациентов, умирающих врачей, кровь, вопли, шорохи. А теперь она выплюнула доктора с перебитыми ногами.       Когда дверь захлопнулась и с тихим шипением заблокировался запирающий механизм, страх дока чёрными щупальцами протянулся по комнате, липкий и неприятный, как струи старой влажной паутины. Нельсон поморщился. Ему не понравилось это чувство, хоть оно ему и не принадлежало. Словно он окунулся в море холодных мёртвых внутренностей.       - Что там произошло? – спросил Джим, с каждым словом возвращая своему рту былую подвижность. Жаль, такое нельзя было провернуть с остальным телом. Но он уже привык к положению заключённого.       - Кошмар, - дока трясло, на штанинах его расплывались кровавые пятна. Изогнутые под неестественными углами голени мелко дрожали всякий раз, когда он на руках подползал к окну – подальше от двери.       - Что ты видел? – настойчиво продолжал допытываться Нельсон. Хотя, он уже догадывался, что произошло. По эмоциям остальных. По отчаянию, которое отравило здание спустя пару минут после того, как свет погас. Всё, как четыре года назад, словно те же декорации – чёрная, удушающая безвыходность, паника, боль, болезнь, отравой проникающая даже в воздух…       И смерть. Много смерти, много крови и насилия. Желания пациентов, пробегавших мимо двери, отдавались в голове Джима яростью, ужасом, злобным весельем и желанием, которое так долго подавлялось, а теперь нашло свой выход – будто прорвало плотину мерзости и извращённой фантазии.       - Они мертвы…       - Все мертвы, не так ли? – чересчур резко, но Джиму было наплевать. Свинец уходил из его тела, уходила отравляющая усталость и ноющая боль, и ему хотелось знать, насколько безумие захватило это место.       - Они убили их, - психиатра била крупная дрожь, никогда до того он не выглядел таким жалким, этот человек, прежде гордо воротивший нос от робких попыток пациента пойти с ним на контакт. – Всех убили, они вырвались из палат. Они безумны!       - Неужели? Безумные пациенты в психбольнице? Ты серьёзно? – сарказм появился в голосе против воли, но он был очевиден. Мужчина, трясущийся у окна, вдруг разом перестал быть забитым и несчастным, выпрямился, пригладил волосы и высокомерно произнёс:       - Закрой рот, пациент. Сиди здесь, пока не придёт помощь.       Но Джим лишь рассмеялся.       - Ты ещё не понял, док? Как долго это продолжается? Никто не придёт к нам на помощь. Корпорация слишком дорожит своими тайнами. Она готова пожертвовать нашими жизнями, лишь бы сохранить в секрете всё, что тут произошло.       - Они не могут, - упрямо замотал головой психиатр. – Слишком опасно. Это экстренная ситуация, скоро должны объявить эвакуацию.       - Очнись, док, эвакуацию должны были объявить ещё час назад. Мы в дерьме, и никто нас отсюда не вытащит.       Док снова съёжился, став похожим на великовозрастного ребёнка.       - Нет, они заберут меня! – проговорил он чуть ли не обиженным голосом.       Нельсон только отмахнулся. На наивные надежды доктора времен не было. Всё, что его интересовало – есть ли рядом опасность. Он не сможет убежать, даже если ремни его развяжут. Инвалидность – это как клетка. Ты не можешь вырваться из собственного тела, которое уже не способно убегать.       Да и не хотел Джим бегать по углам. Повторение его забега по лечебнице в Колорадо – не самое лучшее завершение жизни. Впрочем, тут и не было отличных вариантов, с тех самых пор, как он очнулся от затрещины дока, привязанный к кровати под безжалостным светом белых ламп.       Он надеялся, что его убьют в перестрелке, на крайний случай. Он никогда не говорил об этом, но он завидовал Джулиану, этому немного замкнутому, но преданному делу человеку, путь которого оборвался в Австралии под перекрёстным огнём засады. Какая быстрая смерть – прилив адреналина, будоражащий кровь страх, затем – резкая боль, падение и темнота. Быстрый конец.       Но Нельсону повезло куда меньше. Ни один из людей, пытавшихся вломиться в палату, снеся укреплённую сталью намагниченную дверь, не питал к нему добрых чувств. Мальчишка, мечтавший вернуться домой и заняться сексом со своей матерью-наркоманкой, бросившей его в годовалом возрасте. Мужчина, всем сердцем ненавидящий священников, мерзких Padre, в каждом из которых он видел того самого отца Моралеза, что приходил к нему в комнату каждую ночь и дарил ему «благодать любви к ближнему» с тех пор, как ему исполнилось десять. Женщина, искренне уверовавшая, что она попала в преисподнюю с целью очистить её от скверны, убивая всякого грешника хирургическим скальпелем. Молодой человек, уверенный, что стены вокруг него сжимаются и вот-вот погребут под собой и его самого, и его воображаемого друга по имени Бона.       Все они уходили, потому что в их головы не могла прийти логичная мысль открыть дверь с пульта управления. Такие мысли были далеки от их искажённого образа мышления.       Но когда пришёл другой человек, Джим сразу почувствовал в нём силу. То был куда более сообразительный человек, и даже навязчивая идея об огне и горящих кричащих людях, подвешенных к потолку, не умаляла этого достоинства. Он и открыл дверь, на мгновение даже приоткрыл свой разум (неосознанно), впустив туда Нельсона, позволив ему увидеть обугленные стены комнаты, в которой человек в дымящейся прожжённой форме цвета хаки сидел на полу, обхватив голову руками, и стенал:       - Нет больше лжи там, где падает пепел!       А потом слабый свет упал на дверной проём, и оттуда вылетел док, чей страх вытеснил бред человека в форме.       Прошло немного времени, и док не выдержал:       - С чего ты взял, что меня бросят здесь? – спросил он затравленно. Душившая его мысль о том, что его вот так запросто могут оставить на растерзание пациентам, пересилила гордость.       - С того, что они делают это всегда, когда что-то идёт не так, - невозмутимо ответил Джим. – Так было в «Маунт Мэссив». Никакой помощи, никаких спасателей – просто группа зачистки, стрелявшая во всех выживших.       - Они не убьют меня, я на их стороне, - задёргался док. – Я всё делал правильно, я всё делал идеально!       Идеально, идеально… слово это эхом отдалось в комнате, слабым эхом, которое мог слышать только Джим. На мгновение он словно окунулся в белое сияние, полное рациональности, идеальных пропорций, верных решений и абсолютно справедливых поступков. Всё было слишком… идеально, идеально, идеально… А всё, что было не идеально, подлежало исправлению.       - Как тебя зовут? – спросил Джим, которого внезапно посетила догадка.       - Тебе-то какое дело? - скривился док. Ему лет шестьдесят на вид или около того. Вполне подходил.       - Твой отец тоже работал на корпорацию, так? Он был одним из учёных в «Маунт Мэссив».       - Откуда ты знаешь?       - Как тебя зовут? – повторил Джим с нажимом, и доктор растерянно пробормотал:       - Матис… Матис Рихтер.       Нельсон удовлетворённо улыбнулся. Он оказался прав, узнав этот разум. Ну, не совсем такой же разум, но очень похож. Это стремление сделать всё правильно…       - Ты хотел стать юристом раньше? – сказал он медленно, осторожно копаясь в слоях воспоминаний, стараясь не задевать те, которые могли бы привести к вспышке ярости. Раз он так похож на своего отца, он может быть не менее опасен. Ноги у него сломаны, но Судью – немощного старца – тоже было сложно воспринять всерьёз. Пока он не повесил своего коллегу за резкое слово о любимом талисмане.       - Д-да, - кивнул Рихтер-младший, не понимая, как его пациент мог узнать о его жизни. – Мечтал об этом.       - Но увидел коррупцию и разочаровался… - протянул Джим.       - Вся судебная система прогнила, - поморщился Рихтер, не то от боли, не то потому, что ему было неприятно думать о несовершенстве мира, в котором он жил. А он хотел сделать мир совершенным. – Работа врача куда чище. Она идеальна и…       - …справедлива?       - Кто ты такой? – Матис был белее мела. – Откуда ты знаешь моего отца? Он лечил тебя в «Маунт Мэссив»?       - Лечил? – Джим фыркнул. – Твой папаша едва не повесил меня.       - Что за чушь? – возмутился Рихтер. – Мой отец – уважаемый психиатр!       - Твой отец был старым маразматиком, - Нельсон обозлился. – Долбанутым на всю голову уродом, настолько сумасшедшим, что даже пациенты на его фоне казались нормальными. Садистский ублюдок, повёрнутый на правосудии чмошник…       - Заткнись! – взвизгнул Рихтер. – Закрой рот, ты, сукин сын! Не смей так о моём отце!       Он рванулся к Нельсону и тут же согнулся пополам и застонал, когда переломанные ноги дали о себе знать.       - Знаешь, как закончил твой отец, док? – вкрадчиво спросил Джим. Отчего он это делает? Нельсон не знал. Может, тихо тлевшее до того чувство мести разгорелось с новой силой?       - Он погиб в лечебнице. Никто не выжил там, - глухо ответил Рихтер, и Джим увидел перед собой мальчишку, дожившего до шестидесяти, но по-прежнему испытывавшего благоговейный восторг по отношению к своему отцу, которого считал идеалом.       - Он съехал с катушек ещё до того, как в «Маунт Мэссив» всё полетело к чёртям. Он вешал людей, пытал их, вешал и пытал, а потом снова пытал, - процедил Джим, вспоминая с отвращением гинекологическое кресло, переделанное под электрический стул. – Он был садистом, грёбанным извращённым садистом, и он повесился, потому что он был ещё и сумасшедшим садистом. А знаешь, что произошло потом?       - Замолкни…       - Потом пациенты нашли его тело и славно с ним развлеклись. Знаешь, когда этим пациентам срывает крышу, они не смотрят, кого оприходуют – живого или мёртвого. Трупы там были их любимыми игрушками. А твой папаша приглянулся двоим.       - Хватит, прекрати, - простонал Рихтер, глядя на Джима с яростью и страхом. На мгновение Нельсон будто стал выше его, словно это док был привязан к креслу, а Джим стоял над ним со скальпелем в руке и вскрывал нарыв, истекающий душевной болезнью, что передалась от отца к сыну.       Джим открыл было рот, чтобы продолжить издевательства над человеком, который едва не ввёл его в кому, пытаясь вызвать приступ «радужных галлюцинаций», который бил его и при всяком удобном случае напоминал, какое Нельсон жалкое и уродливое чмо.       Но не успел. Из-за двери послышался шум, возня, чей-то жалобный вскрик, а потом зычный голос громко проговорил:       - Всё ещё живы, лживые твари? Ничего, скоро все вы будете очищены… огнём.       После этого всё затихло, но не до конца – можно было услышать далёкий треск и гудение пожара, начало которого Джим и Рихтер пропустили, унижая друг друга.       - Что за чёрт? – пробормотал Рихтер. – Кажется, горят нижние этажи.       Нельсон посмотрел на него и понял, что ему уже не хочется и дальше издеваться над этим человеком. Пыл куда-то исчез, мысль о том, что человек этот страдает, больше не доставляла ему удовлетворения. Да и сама идея отыграться на Матисе Рихтере, мстя при этом тем, кто уже умер, или тем, кто был недосягаем для него, показалось вдруг какой-то несерьёзной. И излишней.       Может, дело было в том, что Рихтер сломался? Наверное, это было не совсем точное слово, но что-то в его характере точно дало трещину, об этом говорил и потухший взгляд, и опустившиеся плечи, и горестно изогнувшиеся губы.       - Что внизу?       - Лаборатория… чёрт! – воскликнул Рихтер внезапно. – Там же квинтэссенция!       - Что?       - Эта штука – жидкая бомба. Она может взорваться в любой момент, тогда всё здесь будет полыхать. Надо выбираться.       - Как? – охладил его Джим. – У тебя сломаны ноги, я привязан. Мы застряли.       После этих слов ощущение своей власти над ситуацией пропало окончательно. Джим вновь стал тем, кем он и являлся – беспомощным калекой, запертым в сломанном теле. И на этот раз, похоже, у его истории не будет счастливого конца.       - Ты чувствуешь этот запах? – Рихтер принюхался. Нельсон кивнул, уловив в воздухе что-то сладкое и одновременно мерзкое. Как гниль, но не гниль, а нечто химическое.       - О, нет, - в отчаянии пробормотал док. – Это дым от проводов. Кажется, они тлеют прямо в стенах.       Он пополз к окну и попытался подтянуться, ухватившись за подоконник, но у него ничего не вышло, и он упал назад на пол.       - Что ты делаешь?       - Надо открыть окно, - пояснил Рихтер, пыхтя и снова пытаясь подняться. – Мы задохнёмся этим газом.       - Не надо.       - В чём дело, хочешь умереть здесь?       - Мы и так умрём. Просто ты отсрочишь момент. Ты сам сказал, скоро здесь рванёт. Ты бы что предпочёл – умереть в огне или задохнуться газом?       - Я предпочту жить! – истерично воскликнул Рихтер.       - Так живи, идиот! – рявкнул на него Джим. – Живи эти последние минуты, а затем почувствуй, как с тебя сползает кожа и как горят твои волосы и одежда! Так ты хочешь погибнуть – в мучениях?       Рихтер затрясся, слёзы покатились из его глаз, отчего он ещё больше стал похож на своего отца в последние моменты жизни.       - Я могу выпрыгнуть в окно.       - Не сможешь, - покачал головой Джим. Рихтер ничего не ответил. Он и правда не сможет сам лишить себя жизни. В этом и было его отличие от отца – ему не хватило бы смелости на самоубийство, что бы ни стояло на кону.       - Я не хочу умирать… - прошептал он, обречённо привалившись к стене. «Я тоже» - хотел сказать Джим, но тут же понял, что это неправда. Хочет ли он жить? Даже если он выживет, даже если случиться чудо, хватит ли ему сил и дальше волочиться на костылях по этому миру?       «Хватит с меня».       Он закрыл глаза, и ему показалось, что щеки его что-то коснулось. То была слеза, но он почему-то подумал, что это смерть провела костлявым пальцем по его лицу, как бы говоря, что она, наконец, пришла, чтобы освободить его из сломанного сосуда, в который превратилось тело Джима, некогда резвое и живое, а сейчас ставшее бесполезным грузом.       «Ну, здравствуй, подруга. А ты не спешила. Я уже заждался тебя» - сказал он ей мысленно и глубоко вдохнул сладковатый удушливый газ.