Outlast 3. Колыбель безумия

      Чернильное небо нависло над Северным морем, и россыпь холодных далёких звёзд мерцала на нём, а чуть слева отбрасывала на волны белые обрывки света луна – почти полная, вот-вот готовая стать идеально-круглым шариком, равнодушно катящимся по ночному небосклону. Сейчас она напоминала полуприкрытый глаз, роняющий скупые свои бледные лучи вниз – на покрытые кровью берега острова Штайнфиш и неприступные стены психиатрической клиники.       Макс растерянно моргнул, потянулся и тут же охнул, когда спину накрыло волной боли, прокатившейся от поясницы до плеч и локтей. Он уснул, пока лежал на краю крыши, уставившись вдаль, высматривая на горизонте очертания маленького юркого катера.       Он измотался, и этот час беспокойного сна, больше похожего на потерю сознания, нисколько не восполнил его сил – наоборот, он чувствовал себя совершенно разбитым. В голове появилось странное звенящее чувство, по телу разлился жар. Во сне он перевернулся на бок, и теперь правая рука радовала глаз багровым содранным слоем обожжённой кожи от плеча до запястья, кое-где сочившейся желтой жидкостью, на которую налипла грязь. Будто конечность освежевали.       Он даже не заметил, как закрыл глаза. Вот он сжимает в руках камеру, уставившись на неё полным горечи взглядом – и вот он уже валяется на боку, ощущая, как тело скручивает болезненная ломота.       Он долго думал обо всём, что произошло с ним – как в клинике, так и до неё. Или ему показалось, что прошло много времени? Он не знал. Всё, что он знал – луна переместилась от края горизонта чуть выше, смазав колышущуюся лунную дорожку, протянувшуюся по морским водам к берегу.       Это были не самые приятные мысли. Это были мысли, которых он избегал вот уже одиннадцать лет, но они всё приходили на ум и оставались в голове, не желая исчезать. Воспоминания, которые он загнал на самый пыльный чердак своей памяти, пообещав себе никогда больше не упоминать это прошлое. И он нарушил обещание – дважды.       В первый раз, когда рассказал обо всём Нельсону. Но тогда у него не было выбора – Джим видел его насквозь, читал его мысли с невероятной лёгкостью. Рассказывать тут было нечего – Макс видел по его разноцветным глазам, что он и так уже знает всё, что нужно. Почувствовал ли он это, или увидел воспоминание, испытал приступ его «радужных галлюцинаций»? Гримм не знал, и это было неважно. Это, возможно, был единственный раз за всю его жизнь, когда он изливал кому-то душу.       Второй раз произошёл только что, под звёздным небом, в полубреду, навеянном то ли пережитыми ужасами, то ли инфекцией, проникшей в раны. И сейчас было куда сложнее – он говорил не с другом, который мог понять и простить. Он говорил с самим собой.       И эти воспоминания… мерзкие, полные горечи. Он будто снова видел отца в последний раз. Отец, который был у него только в детстве (или он просто хотел думать, что у него был отец). Детство, которое закончилось в день, когда ему исполнилось восемнадцать. Он помнил и звук скрипки уличного музыканта, и запах…       …бумаги и пыли, какой всегда царил в библиотеке. Из открытого окна лилась незатейливая мелодия струн, но Макс не слышал. Он слышал только, как кровь пульсирует в висках, и слышал, как спокойно шелестят страницы книги, переворачиваемые человеком в кресле. Он вдруг стал таким незнакомым, этот человек. Таким чужим. Хотя, разве они были хотя бы приятелями друг другу раньше? Этот вопрос впервые возник в голове Макса тогда. И ответ был: нет. Никакого приятельства: только вежливое обращение его к старшему человеку, сухое «да, Рихард», «как скажете, доктор», и ничего больше. Ничего, что выходило бы за рамки этикета, установленного авторитарным… а кем он ему был, кстати говоря? Никем иным, как боссом, суровым начальником, который лишь приказывал и критиковал.       - Не стоит впредь врываться ко мне без договорённости, Максимилиан, - как всегда, такой строгий голос, такой покровительственный тон.       - Что это за дрянь? – прошипел Макс, взвинчено сверкая глазами и протягивая лист бумаги, подрагивающий в плотно сжатых пальцах.       - Моё письмо. Надеюсь, ты пришёл ко мне не потому, что разучился читать, - холодно бросил Рихард.       - Ты сошёл с ума? – спросил Макс, в душе отчаянно цепляясь за иллюзию того, что человек перед ним – не безжалостная машина. Но, увы, его надежды были так же пусты, как и ваза для цветов на подоконнике – Рихард не терпел ни цветов, ни ложных надежд, и тому, и другому не было места в этом доме.       - Ты знал, что этот день наступит, верно? – Рихард посмотрел на него с лёгким любопытством – такой взгляд у него появлялся, когда он проводил новый эксперимент. Как будто Макс был его подопытным. И Макса это бесило, бесила мысль о том, что всё это время он был не более, чем подопытным, хоть и мнил себя важной персоной, мнение которой что-то значит.       - Я думал, ты не имеешь отношения к проекту. Я думал, ты просто даёшь им деньги…       - Деньги? А откуда, по-твоему, у меня эти деньги? – небрежное удивление промелькнуло на лице Рихарда, уже прорезанном морщинами. Макс почувствовал себя идиотом. Обманутым, слепым и глухим кретином, который вдруг разом и прозрел, и смог услышать горькую правду.       - Ты же знаешь, все мы на тебя надеемся. Мы вчера обедали с Отто, и он отзывался о твоей работе весьма…       - Отто? Так вы теперь с ним и обедаете? – слова сорвались с языка прежде, чем Макс осознал, насколько ревниво они звучат, и это заставило его покраснеть. Кем он себя возомнил? Он лишь мальчишка-подопытный. А Вольф – возможно, самый близкий к Рихарду человек. Если он вообще был способен с кем-то сблизиться.       - Не думаю, что количество времени, проведённого совместно с моим коллегой, должны тебя касаться, - как и ожидалось, Рихард не упустил шанса напомнить Максу о том, что они стоят на разных уровнях. Как он раньше не замечал этих фраз, которыми его ставили на место раз за разом?       - Я не хочу участвовать в этом, - Макс, наконец, вернулся к тому, о чём хотел сказать. – И я надеюсь, что и ты не будешь.       Секунда, другая прошли в молчании, звенящей тишине, и Макс ещё всматривался в равнодушные тёмные глаза пытливым взором, с вызовом, упиваясь своим решением воспротивиться приказу. А потом он уловил в этих бесстрастных глазах насмешу… даже издёвку. И догадка, быстро переросшая в уверенность, вылилась на его разгорячённые мысли, будто ледяной душ.       - Это ты, - голос его стал слегка хрипловатым, слова выходили из него с трудом, словно даже организм его не мог принять неизбежную правду. – Ты глава проекта. Ты – «Мозг».       Рихард всё смотрел на него не мигая, и насмешка сильнее проступала на лице, искривляя маску равнодушия, изгибая губы в ухмылке, так несвойственной ему. Его изрядно повеселил тот шок, по-детски наивное изумление, недоверие и обиду, которые столь явственно читались на лице Макса. В отличие от восемнадцатилетнего парня, ещё полного надежд, он уже давно научился скрывать свои чувства, закрываясь бронёй из невозмутимости. И всё же сейчас Макс повеселил его, и Рихард не смог сдержать снисходительной улыбки.       Такая наивность.       - Вся эта дрянь, что творится с подачки корпорации… я думал, это Вольф. Но всё это – твоя идея.       - Не совсем так. Идея принадлежала моему отцу, - спокойно поправил его Рихард, словно речь шла о самой обычной вещи. – Я лишь развил её и расширил до масштабов всемирной разработки.       - Почему?       Этот вопрос был как нож. Он вспорол занавес изо лжи, так аккуратно развешанной вокруг Макса, он прозвенел в воздухе библиотеки, начисто разбивая все иллюзии, и за ним стояла невероятная боль. Максу казалось, что из него вырвали что-то очень важное. Даже не так – часть его вырвали уже давным-давно, пичкали его обезболивающим, а теперь действие лекарства прошло, и он смог ощутить эту отчаянную боль. И пустоту.       - Наш мир – грязная яма, полная отбросов. Моя цель – вывести человечество из этой ямы к свету. Отобрать достойнейших людей, тех, кто заслуживает права называться человеком, и дать им будущее. А всех остальных оставить на дне.       Вот и всё. Такое простое и жутковатое объяснение. Макса слегка зазнобило от этих слов и взгляда, под прицелом которого он вдруг оказался. Рихард ждал от него решающего слова. «Ты со мной или нет? Докажи, что ты достоин звания человека, такого, каким я его вижу, каким он должен быть».       - Ты бредишь, - прошептал Макс. – Я не собираюсь становиться частью этого дерьма.       - Не тебе решать. Или ты не знаешь? Ты уже часть проекта. И ты не можешь ничего изменить, - сказал, как отрезал. Ни капли сомнения, словно о каком-либо сопротивлении приказу и речи быть не могло.       - А не пошёл бы ты в задницу, - Макс побелел как мел, выдавая эту фразу – не от страха, а от гнева. Неужели он так слепо следовал приказаниям, что стал пешкой, бездумно действующей по плану этого безумца?       Макс круто повернулся и вышел из библиотеки, чуть ли не бегом кинувшись к двери.       Он не увидел, но почувствовал на себе взгляд Рихарда – слегка растерянный, нахмуренный. Нежданное сопротивление, выбивающее из привычной колеи. Но презрение всё ещё было – лёгкий смешок нагнал Макса уже на пороге, отчего кровь бросилась к лицу.       И этот смешок запал в его душу, чтобы затем вырасти в ненависть – глубокую, спрятанную, чистую ненависть…       ...иногда он сам отрицал её существование, оправдываясь ложными моральными устоями, которым он якобы следовал. «Спасение людских жизней», «борьба с бесчеловечностью».       Чушь. Просто корпорация «Мёркоф» стала для него объектом бесконечной ненависти.       Он растравлял себе душу воспоминаниями о том, как он раз за разом входил в лаборатории и операционные, послушно ложился под нож, а рядом сновали врачи с сине-белой буквой «М» на груди. О нормальной жизни речи и быть не могло – «Мёркоф» обеспечила это. Нормальные дети общались друг с другом, ходили в школу, играли и веселились. Он – бледный заморыш, дёрганный от постоянных курсов препаратов и сеансов у психиатров – ездил из города в город по всему миру, побывал в десятках лабораторий, знал наизусть психотропные препараты любой степени тяжести, помнил названия хирургических инструментов и латинские наименования всех известных науке транквилизаторов.       Мозги ему промывали каждый день. Общение с учёными со сверкающими от фанатизма глазами, общение с такими акулами, как Вольф, которые спокойно вбивали ему в голову свои убеждения. Его просто швыряли по тому пути, который начертил Рихард – эксперименты, в которых он будет либо участником, либо куратором.       Он с рождения был частью машины, которая безжалостно давила всякого, смеющего вставать у неё на пути. Любой человек, будь он мужчиной или женщиной, хладнокровно уничтожался, не успевая нанести машине вреда. И доказательство этого Макс сейчас сжимал в своих руках.       Он узнал, кому принадлежала камера. Узнал, воспроизведя единственную запись, хранившуюся в её памяти.       07.06.2017. 13:46:05.       Камера тряслась, когда репортёрша – Катрин Герц – взяла её в руки объективом, направленным на себя. Схватила её в спешке, включила, уставившись диким взглядом куда-то вперёд. Позади неё растерянно озирались спецназовцы – трое крепких мужчин, вскинув автоматы, напряглись, затравленно поглядывая на мигающие красные огни. Вой сирены сопровождал световую какофонию, создавая атмосферу паники.       Катрин перевернула камеру, и в объектив попал Вольф, настороженно глядящий по сторонам, ещё пара спецназовцев и край железного двухметрового ящика.       Внезапно свет погас, и изображение стало чёрным квадратом, полным смутных мельтешащих теней. Потом включилась инфракрасная подсветка. Зелёные тона окрасили запись в зловещую мешанину света и тени, каждый человек казался призраком со светящимися глазами-стекляшками и размытыми очертаниями.       Один из спецназовцев внезапно подлетел вверх, пропав из виду, а через секунду на пол посыпался чёрный град из внутренностей. Выпотрошенное тело упало сверху куском мёртвого мяса. Тут же его напарника отбросило к стене и впечатало в неё, затем поволокло к потолку, размазывая по металлической обшивке.       Резко обернувшись, Герц засняла разлетающегося на куски охранника, стоявшего ближе всего к ней. Раздался её испуганный крик, и на камере появились чёрные капельки крови.       Ещё один резкий скачок камеры – и камера засняла распахнутую дверь железного куба, залитую светом. Чёрная фигура стояла в этом свете, ссутуленная и мельтешащая, окружённая ореолом из песка или тумана.       Промотав этот момент, Макс приметил на заднем плане Вольфа, оттолкнувшего с дороги спецназовца и выбежавшего через неприметную дверь в дальнем конце лаборатории.       Затем Катрин бежала, и изображение прыгало в такт её движениям. Оно выхватывало кадры ужастика, написанного обдолбанным сценаристом. Кровь, вопящие люди, бегущие мимо. И пациенты. Некоторые бились за закрытыми дверьми, некоторые бились головами об стену, покрытую свежей кровью.       Тяжёлое дыхание бегущего человека иногда сменялось испуганным криком, когда из темноты выбегали с воем пациенты – тощие, размахивающие ножками от стульев, скальпелями, оторванными конечностями, они пытались напасть, но всякий раз Катрин удавалось ускользнуть от них.       Один раз женщина повалила её на землю, вырвала из рук камеру и отбросила её вбок. Изображение замерло, запечатлев мёртвого мужчину с выколотым глазом и ножом, торчащим изо-лба. Слышался крик, ругательства, возня и звуки борьбы, бессвязные слова безумной женщины: «сдохни», «ад», «тварь», «господь».       А потом камеру резко подхватили и понесли, держа за ремень, отчего она раскачивалась и тряслась. С трудом можно было разглядеть бегущую следом женщину, растрёпанную и сжимающую в руке скальпель.       Через десять минут зарядка закончилась, а когда Герц снова её включила (наверное, у неё были запасные аккумуляторы), погоня завершилась.       Около часа она бродила по коридорам и комнатам, набрела на операционную, на одном из столов в которой дёргался в ремнях человек со вскрытым животом, из которого торчали ножницы, кусок ваты и перевёрнутая бутыль из-под спирта. Жидкость в ней медленно убывала, заливая нутро визжащего от боли пациента.       Катрин убрала её, что было зря – как только она приподняла бутыль, весь спирт разом выплеснулся в разрез, причинив привязанному ещё больше обжигающей боли.       - О, господи, прости, - забормотала Катрин беспомощным, плачущим голосом, отходя от извивающегося пациента, ничего не соображающего в своей жуткой агонии. – Прости, прости, я не хотела, я не могу, прости меня, прости…       Она ещё шептала «прости», когда повернулась и бегом бросилась из операционной. Сдавленные рыдания её глушили стоны пациентов, которые таскали свои тела по коридорам, гадая, живы они ещё или уже умерли и попали в ад.       Аккумулятор снова сел, а когда Катрин вновь включила камеру, она была перед прозрачным шаром с табличкой: «Санчо Сальгадо. Parásito de Peláez. Испания». Она засняла то, чего не заметил Макс, который прошёл эту лабораторию в полнейшем шоке после того, как стал свидетелем жестокого изнасилования. Герц обошла шар, и у стены обнаружила стол, а на нём – стоявший на подставке шаровидный сосуд, заполненный прозрачным гелем, в котором плавал человеческий мозг. Серый и бугрящийся извилинами, он слегка дрожал и медленно поворачивался в центре сосуда. На поверхности его вздувался трепещущий зелёный пузырь.       Прямо на глазах пузырь этот надулся и лопнул, разлетевшись на капли и десятки крошечных извивающихся червей, которые впились в него, будто пиявки, присосавшиеся к его мягкой поверхности. Катрин подошла ближе, опершись рукой о край стола, включила зум, крупным планом засняв группу червяков, которые ввинчивались в массу серого вещества.       Мозг вдруг затрепетал, по нему прошла дрожь, а затем он разлетелся на кусочки, и изнутри его выплыл длинный желтоватый червь. Двигаясь, как змея, он подплыл к стенке шара и ударился в неё, раскрыв при этом круглый рот с присоской.       Катрин отшатнулась, оттолкнувшись от стола, и тот – неустойчивая конструкция на колёсиках – дёрнулся вперёд, проехался и врезался в стену. Шар медленно скатился со своей подставки под действием толчка, полетел вниз и разбился об пол, взорвавшись осколками стекла, брызгами жидкости и ошмётками мозга с копошащимися в нём червями. Длинный жёлтый червь забился на полу, подпрыгивая и изгибаясь.       Катрин опрометью бросилась из лаборатории, выбежав в тот же коридор, которым должен был пойти и Макс спустя некоторое время. Там она согнулась пополам, облокотившись об стену. Камера захватила её бледное лицо, залитое потом и перекошенное выражением человека, которого вот-вот стошнит. Но она сдержалась, отдышалась, и, выпрямившись, заметила в конце коридора дубовую дверь.       Разумеется, она пошла туда. Разумеется, она её открыла. Как и Макс. Но на этот раз кабинет не пустовал.       Дверь распахнулась, явив камере убранство кабинета, будто явившееся из сороковых годов со времён правления национал-социалистов. Вольф был там, как раз захлопывал портфель, набитый бумагами, которые он в спешке сгрёб из открытого сейфа минутой ранее.       Обернувшись, он посмотрел на репортёршу взглядом, полным ненависти, и полез рукой во внутренний карман пиджака.       Увидев пистолет, Катрин развернулась и бросилась бежать. Ей удалось преодолеть половину коридора прежде, чем прогремел выстрел. Тогда она сделала ещё два неуверенных шага и рухнула на пол. Камера отлетела в сторону, к стене, захватив половину тела своей хозяйки – спину с расплывающимся на блузе кровавым пятном, голову со спутавшимися волосами и руку. Изящную руку с аккуратным маникюром и обручальным кольцом.       Макс тогда нажал на паузу и минут пять смотрел на эту руку. Ему казалось, что ничего больше не сможет его пронять. Напугать, заставить бежать – да. Но шокировать… однако сейчас он увидел руку Картин Герц. Такую же руку, какая торчала из кучи трупов в подсобке, ставшей склепом для жертв Санчо Сальгадо.       Тогда сердце его сжалось, и он невольно представлял себе, что произошло с телом Катрин. А потом он увидел в кадре Сальгадо – с осколком, зажатым в зубах, он поднял тело, закинул на плечи и унёс. После этого камера отключилась.       Вот и конец истории. Ещё один человек, ставший жертвой машины «Мёркоф». Но этой жертве повезло куда меньше, чем тем, кого корпорация просто убрала. Этой жертве пришлось пройти через ад. Как Нельсону, как Парку, как её сестре Элизабет Паркер… как Максу Гримму.       Макс грустно покачал головой, оторвал взгляд от камеры, которая разрядилась вновь, пока он спал, и посмотрел на берег. Тут сердце его остановилось, не добив положенный удар. Он увидел катер, одиноко покачивающийся на волнах, пришвартованный чуть в стороне от ворот.       Дьявол, какой же он кретин! Придурок, он едва не проворонил свой единственный шанс на спасение! Большего идиота не видел свет…       Макс вскочил, отчего спина его едва не разошлась по швам, схватил портфель с документами и кинулся к двери. Сбежал по лестнице, вниз, вниз - до второго этажа, прежде чем остановился, услышав гудение, треск, и почувствовав волны жара, идущие от пола.       Пожар. Он пожирал первый этаж, и пламя его гудело на лестнице, преграждая путь на первый этаж. Макс обернулся, посмотрел на темноту второго этажа, что ждала его за пределами лестничной площадки. Идти туда, искать другую лестницу, рискуя провалиться сквозь горящий пол вниз или напороться на пациента… Нет.       Макс без лишних раздумий побежал на пламя. Чёрт, ему, видимо, суждено было умереть в огне. Зажмурившись и сжавшись, закрыв лицо портфелем Вольфа, Гримм прыгнул вперёд. Помчался, приоткрыв глаза и смаргивая слёзы, которые сочились из глаз от густого дыма, валившего из стен и от горящей техники. Что-то взорвалось, и он припустил вперёд ещё быстрее. Лишь бы не занялись штаны. Бегать здесь голым – это слишком для него.       Штаны не занялись, и он бежал вперёд, не представляя, где находится. Куда ему бежать?       Вокруг огненная стихия пожирала палаты, стены, трупы, сжигая все следы безумной резни, разыгравшейся в клинике. Огонь с жадным рёвом уничтожал каждый метр стен, пола и потолка, до которого добирались его вечно голодные неутомимые языки.       Лёгкие разрывались от дыма и воздуха, из которого пожар стремительно высасывал кислород. Чёрные хлопья сажи тяжёлым осадком налипали на его горло, отчего ему казалось, что он проглотил комок из игл. Гримм мчался, перепрыгивая через горящие завалы, пробегая под готовым обвалиться потолком, радуясь, что у него нет волос.       Лифт полыхнул нестерпимо ярко, и раздвижные двери его вылетели в коридор перед носом у Макса. Гримм отшатнулся, а потом с облегчением устремился дальше по коридору. На этом лифте, кажется, он и поднялся на третий этаж, давно, ещё когда повстречался с Лехнером. Если это тот самый лифт, то он знает, куда ему бежать дальше.       Вестибюль ещё не горел, но его заполнял дым. Макс растерянно остановился у перевёрнутой стойки ресепшн, едва не споткнувшись об изуродованный труп охранника. Стена слева уже провалилась, и огонь вырывался из дыры, облизывая автомат с напитками и коптя одно из двух окон, ведущих наружу – на свободу. Только сейчас Макс осознал степень своей тупости.       Двери были заперты. Главный вход по-прежнему блокировался. Выхода из горящего здания не было.       Не успел он впасть в истерику, как на плечо его легла чья-то рука, сжав окровавленную ободранную плоть. Макс завопил, резко оборачиваясь. На него упал – вернее, рухнул, неспособный более стоять на ногах – высокий парень с опаленными чёрными волосами. Он схватил Макса за шею неожиданно цепкой хваткой и сдавил горло.       Мозг, который и так страдал от недостатка кислорода, тут же начал отключаться. Перед глазами пробегали красные волны, краснота заливала всё, будто окружающий мир наполнялся кровью. Руки разжались, выпуская портфель.       - Стены падают, падают! – кричал ему в лицо парень, один глаз которого слегка косил в сторону. – Бона умер, Бона умер, помоги мне, останови их, ты должен остановить их, они падают на меня, помоги!!       Краснота начала медленно чернеть. Двигая ногами, которые он едва чувствовал, Макс изо всех сил лягнул ненормального в живот. Того отбросило назад, и Гримм жадно втянул скудный воздух в себя, борясь с тошнотой. Правая рука нашарила кожаную ручку портфеля.       Неожиданно громыхнул взрыв – это пламя добралось до автомата с напитками и превратило его в факел. Что-то в боку высокого застеклённого ящика бабахнуло, и оттуда вырвалась струя газа. Взрывная волна ударилась в окно с такой силой, что горящий автомат отбросило в сторону, где он и остался лежать, обугленный, издающий треск лопающихся банок с газировкой.       Оконное же стекло разлетелось вдребезги.       Макс кинулся к нему, на ходу вставая на ноги. Псих бросился за ним, что-то крича, но Гримм не обернулся. Он закинул портфель наружу, затем сам запрыгнул в окно, вдохнул жадно воздух, такой чистый, такой живительный по сравнению с пропитанным сажей и углекислым газом воздуха в здании. В живот впилась острая кромка стекла, оставшаяся в раме, но Максу было плевать.       Психопат схватил его за ногу и потянул на себя. Он был изнурён, этот парень, и едва держался на ногах. Непонятно, как он вообще умудрился угнаться за Максом от самого четвёртого этажа, где он ждал его возвращения с тех пор, как Макс поднялся на крышу, но у психов, говорят, бывают приступы ярости, впадая в которые, они становятся куда сильнее обычного человека. Парню этому (по имени Стэн) нужна была помощь. Он был в панике, он потерял друга, хоть врачи и твердили ему, что Бона не настоящий, но он знал, что Бона был единственным его другом и любовником, и сейчас Бона погиб. Он хотел просить помощи у этого человека, который ушёл на крышу, но этот человек не стал помогать ему удерживать сжимающиеся стены, он был таким же безумцем, как и все остальные. И это взбесило Стэна.       Макс, не знающий ни имени парня, ни его мотивов, отчаянно вырывался. Несмотря на то, что псих был хилым, он умудрился втянуть Гримма внутрь наполовину. Осколки стекла прочертили у него на боку кровавые полосы.       Гримм собрал все силы в кулак и ударил психопата ногой, на этот раз попав по лицу. Парень отпустил его ногу, схватился за сломанный нос, из которого полилась кровь, и зашагал вниз. Запнулся ногами на валяющийся на боку автомат с напитками, замахал руками и упал прямо на него. Стекла на нём уже не было – только пылающее нутро, в котором ещё взрывались жестяные банки.       Одна из этих банок взорвалась прямо под его спиной, и жесть впилась в его спину. В тот же момент одежда его загорелась, и Стэн с воплем подскочил. Он пополз прочь от автомата, катаясь по полу и пытаясь сбить пламя, пожиравшее его плоть, но тщетно.       Макс бросил последний взгляд на сгорающего заживо человека и выскочил из окна, приземлившись на твёрдую, но такую успокаивающе-холодную скалистую землю. Некоторое время лежал на ней, слегка похлопывая по тлеющим джинсам, чтобы загасить искры. Затем поднялся, подхватив портфель, и побрёл к воротам. Они, по счастью, были открыты. Макс не знал, что бы он сделал, будь они заперты. Наверное, разбежался бы и впечатался головой в стену.       Но они были открыты, эти ворота, и Макс всё ускорял и ускорял шаг, сфокусировавшись на катере. Вот он, ярко-красный, с эмблемой «DHL-Express», плавает на волнах, привязанный верёвкой.       Добежав до него, Макс упал на колени и вцепился в узел, который не давал течению отнести катер от берега. Пальцы не слушались, и узел казался чем-то монолитным, что невозможно было разломать. Гримм скрипел зубами, готовый, если что, вцепиться ими в верёвку и перегрызть её. Всё, что угодно, лишь бы уплыть отсюда.       - Стой! – крикнул кто-то, и Макса сбил с ног мужчина в красной куртке с надписью «DHL». Он был очень испуган, и свежая кровь блестела у него на груди – не его кровь. «Жаль» - зло подумал Макс, отбиваясь от его слабых ударов.       - Это… мой катер, - пропыхтел мужчина, поднимаясь и отходя от Макса к берегу. – Я вернусь и приведу помощь. Но поплыву я один. Хорошо?       Макс не говорил ни слова, и курьер воспринял это, как согласие. За что и поплатился. Стоило ему отвернуться, Макс поднялся и прыгнул на него, повалив на землю. Снова завязалась потасовка, на этот раз Гримм не был застигнут врасплох. Перед глазами всё мерцало, жуткая ярость вспыхнула в его голове. Придавив противника к земле, Макс потянулся к его затылку, сгрёб волосы в кулак и с силой опустил лицом в землю, разбивая голову о камни. Раз, два, три… с каждым ударом звук становился более мягким, хлюпающим.       Наконец, Макс опомнился и отполз от курьера. Кровь расплывалось под превращённым в расплющенную кашу лицом. Он был мёртв.       Макс убил его.       «Я убил его» - эта мысль билась в голове, пока Макс отвязывал верёвку, она пульсировала в нём, когда Гримм садился в катер, не забыв на берегу портфель, и заводил его. Мысль эта затарахтела в голове в такт двигателю, уносившему катер прочь от острова. «Я убил его».       Он ведь ни разу не убивал людей. Он видел, как убивают другие, но сам, своими руками лишить человека жизни – никогда.       «Ты смотрел, как умирают, но не пытался помочь» - напомнил он сам себе. Тот чернокожий мальчик, корчившийся в эпилептическом припадке. «Я мог умереть, заразившись от него» - запротестовал Макс, но как-то неуверенно. Парень, сгоревший заживо в вестибюле клиники. «Он сам упал на горящий автомат» - но Макс понимал, что это он толкнул парня навстречу его смерти, пусть и невольно. Рассел, которого он оставил умирать в огне. «Рассел хотел меня убить!» - опять же, никакой уверенности в доводах. Вольф, на которого он натравил Андерсона, взъярив того упоминанием о его жене. «Вольф был подонком» - возразил Макс. «А кто же ты тогда?» - тут же спросил он у себя и не смог ответить. Кто он – жертва? Или такой же подонок?       «Я не подонок». Но тогда почему он сказал тому человеку – да?       Тот человек тоже добрался до крыши, но вовсе не для того, чтобы поджидать катер или любоваться звёздным небом. Тот человек – с рваной раной, тянувшейся поперёк спины – вышел на крышу, чтобы закончить свои мучения, одним махом прекратив страдать. Одним единственным шагом, который закончиться смертью.       Но он не был уверен. Макс лежал на краю, наблюдая, как этот человек – может, пациент, может, доктор или учёный – становится на краю, смотрит вниз и сглатывает. Затем поворачивается к Максу и спрашивает неожиданно безразличным голосом:       - Скажи, что лучше сделать? Я не могу больше. Это безумие убьёт нас всё равно. Скажи мне, прошу. Я должен прыгнуть?       - Да, - без раздумий сказал Макс. Человек кивнул и шагнул в пустоту, оставив после себя лишь далёкий звук удара тела о скалы.       Какое у Гримма было оправдание тогда? Никакого. Почему он сказал «да»? Потому что заботился лишь о своей жизни, потому что не хотел делиться своим спасением, потому что ему было плевать на жизнь того человека. Он просто хотел, чтобы тот исчез, неважно, уйдёт он через дверь или спрыгнет вниз.       Такое равнодушие к человеческой жизни. И то, что он хладнокровно убил – убил нормального человека, который хотел привести помощь, без жалости размозжил его голову о скалу – говорило только об одном.       Так чем же он лучше тех, кого ненавидит?       Грохот, раздавшийся за спиной, заставил его вздрогнуть. Волна жара обдала его. Макс обернулся, и в его широко раскрытых глазах отразилось пламя, клубы которого вырвались из окон и дверей клиники. «Химмельхайль» была похожа на неприступную крепость, серые стены которой охватил огонь. Он с воем вырывался наружу и оплетал здание снизу вверх, добираясь до крыши и охватывая клинику пылающей мантией, выжигая оттуда безумие.       Огонь делал свою работу – пожирал и оставлял за собой только уголь.       Макс понимал, что хотел сказать ему Хартманн, когда говорил, что огонь очищает. Этот огонь – адово пламя, сжигающее всё: и смерть, и боль, и болезнь, которые въелись в самые корни этого места. Оно словно очищало остров от скверны.       Но не Макса. Макс не чувствовал себя очищенным или хотя бы освободившимся. Он будто вывалялся в грязи, и произошедшее оставило в нём глубинную гноящуюся рану. Он был кусочком «Химмельхайль», и он уносил с собой часть той мерзости, что наполняло это место.       Он был обломком безумия, случайно избежавшим смерти. Он был пленником «Химмельхайль», жутким напоминанием об ужасах, которые сейчас исчезали в огне, превращаясь в пепел. А он не сгорал. Он спас свою жизнь, и сейчас живой и невредимый возвращался из ада. Но спас ли он свою душу? Мог ли хоть кто-нибудь спасти свою душу, пройдя через такое?       Макс уплывал прочь от острова пламени посреди моря – призрак, отчаянно цепляющийся за выживание.       Но он понимал, что какая-то очень важная часть его умерла на том острове. Возможно, в «Химмельхайль» он потерял свой рассудок. А может, он действительно оставил там, в мире огня и страданий, свою душу? И если так - это ли не истинный ад?