Нас сделали братьями по ошибке

После нашего последнего диалога прошло больше недели. Конечно, ты не стал ко мне более приветлив, даже если и ляпнул одну неосторожную фразу. Не знаю, снедало ли тебя это чувство, будто что-то не завершено. Но каждый раз, вводя пароль от аккаунта моего анонима, я будто ощущал тебя. Каждую твою эмоцию, каждое движение, и то нитевидное доверие, которое, как паутина, могло в любой момент оборваться. Я боялся сказать что-то не то, оговориться, сболтнуть лишнего. Боялся хотя бы каким-то своим жестом тебя оттолкнуть. Поэтому по тридцать раз перечитывал каждое свое предложение, прежде чем отправить тебе. И каждый раз я угадывал. Для меня стало открытием осознание, что буквально через пару дней я понял: мне не нужно обдумывать по нескольку раз смысл сообщения и его построение. Я просто писал то, что думал. То, что хотел. То, что было в моей голове. И для тебя это было чем-то близким, понятным, теплым. Ты написал: «Здорово, что нашелся хотя бы один человек, который понимает меня настолько… Как ты». Отрывистыми мыслями мне казалось, что это - именно то, чего мне всегда не хватало. Внутренняя неполнота собственного «Я» превратилась в твое отражение. Эй, брат, это было лучшим, что я слышал. Дрожь в руках унялась только спустя полчаса. Всего лишь обрывки слов, напечатанная ложь… Мне слишком легко внушить, что я значим. Только маленький знак… Да, несмотря на то, что это было искренне, я все же думаю, что это не была правда. Невозможно доверять тому, кого не знаешь. Нереально так привязаться к экранному образу, к какому-то анониму. Это абсурдно, но каждое чувство встало на дыбы, противясь здравому смыслу. Каждая ниточка нервов, до этого лежавших в спутанном клубке, тянулась верить в это, в то, что ты доверяешь мне. И я поверил. Кто-то, кажется, даже сказал, что я стал более приветливым. Но с тобой мы не разговаривали. Я пишу тебе: «Как там ситуация с твоим братом?» Ты в ответ: «Мы, кажется, поругались». В недоумении, я опять пишу тебе: «Как?» И ты незамедлительно, будто уже заранее напечатал и только ждал повода отправить, отвечаешь: «Он ненавидит меня. Последний раз я видел как он плакал, когда нам еще шести не было. А здесь сидел, рыдал, пытался лицо спрятать». Я пишу: «Не переживай. Если ты сделаешь шаг навстречу, все образумится». Потому, что я в это верил. Думал, что если ты покажешь, что я тебе действительно нужен, то я буду тем, кем ты захочешь меня видеть. Братом, так братом. Другом, так другом. Кем угодно. Ты отвечаешь: «Давай не о нем. Я слишком много об этом парюсь. Всю жизнь не общались, и сейчас не стоит». Каждый день, наблюдая как ты растягиваешься перед тренировкой, отвечаешь на «отлично» на уроках, флиртуешь с девочками или по-дружески обнимаешься со своими друзьями… Каждый раз, как я вижу все это, я вспоминаю те слова, что ты однажды имел неосторожность сказать: «Я не люблю никого из тех, к кому отношусь так хорошо и по-приятельски. Все они мне противны. Все это меня достало. Обязанности, ответственность, уровень. Я бы хотел быть не здесь. Не в этом теле». Я слишком ярко понимаю тебя. Слишком глубоко. И отбивая ритм по клавишам клавиатуры, когда доходит до того, что манера написания слова «привет» уже значительно отличается от других ударов по буквам, я каждый раз хочу чего-то большего. Пусть это будет тот же диалог, но вживую. Пусть я буду всего лишь слушателем или жилеткой. Просто давай поговорим. В утро понедельника я вышел из дома первый. И это было странным, ведь обычно именно ты несешься в школу, как первый жаворонок, лишь бы суметь повторить материал перед уроком. Но мне иногда казалось, что ты сам знаешь больше любого преподавателя. Весна выдалась дождливая, хмурая и дико холодная. Я все еще кутался в шарф, наблюдая за тем, как такие же ленивые школьники выползают из своих домов и чуть ли не о смерти мечтают, заходя в ворота школы. Наблюдал, и был одним из них. Я тяжело шагал по улице, как-то смутно перебирая в памяти вчерашние слова из нашего диалога. Я все помнил отрывками. Как ты говорил: «Я бы хотел узнать тебя вживую». Как ты долго не отвечал на мое сообщение, а потом прислал: «Удивительно, как можно привязаться к анониму». Как я чуть ли умом не двинулся, когда увидел: «Я почти что тебя люблю», а затем маленькую ремарку: «Будет странно, если окажется, что ты парень. Такими понимающими обычно являются девушки». Чтобы бы ты сказал, узнав, что я не просто парень, так еще и твой брат? Все нутро ежится и ноет, как промокшая кошка. Потому что я боюсь, Том. И боюсь так, как ничего другого ранее. Знаешь, когда ты стоишь на крыше шестнадцатого этажа и просто думаешь: шагнуть или нет? Тебе не страшно, тебе, скорее, интересно. Сейчас я тоже чувствовал себя дико странно. Мне очень хотелось, чтобы ты узнал меня, принял и понял. Обнял, хотя бы по-братски. И понял, что близнецы – это не просто шутка природы. Это, правда, такая хрупкая связь… Что даже не сознавая, кто ты, ты можешь найти отражение в другом. И я рад, что мое отражение – ты. Я вдыхаю этот аромат – после дождя, когда все еще мокрое и туманное. Я дышу слишком глубоко, чтобы что-то слышать. Эти серо-голубые краски и моя грусть смеются надо мной в унисон. Хуже всего, что я так бессмысленно радуюсь тексту, напечатанному тобой. И боюсь представить, какой взрыв меня ждет, если я буду замечен. Мы вроде братья. Но, по сути, даже не знакомы. Ты вроде почти любишь меня за понимание. Но, на самом-то деле, ты даже не знаешь, какого я пола. Я люблю тебя так, как нельзя. И, скорее всего, это когда-нибудь раскроется. Я падаю на свою заднюю парту, как подбитый. Лень слушать, лень учить, лень наблюдать. Просто я не мог заснуть всю ночь, обдумывая наш чертов диалог! Уже даже самого бесит то, как много я думаю о тебе. – Эй, патлач! – орет кто-то сквозь привычный школьный шум. Моя голова лежит на сложенных руках, и я понимаю, что этот возглас адресован мне. Но я даже не хочу поднимать взгляда – ничего нового. – Да спит он. Иди пни, – второй голос более мягкий. Но я все равно их все знаю наизусть. Твои друзья, не твои друзья, те, кто ненавидит сарказм и правду. В следующий миг меня хватают за волосы и поднимают голову вверх. Это больно, но слишком привычно. Сразу привыкаю к яркому свету. Один держит меня за волосы, а тот, что худее, стоит надо мной, дыша мне в лицо перегаром. – Чего не отвечаешь? – он шепелявит, но выглядит дерзким. И я улыбаюсь во все свои неполные тридцать два. В конце концов, что мне терять? Еще один день. Еще один удар под дых. Еще раз и еще. Какая разница? – Что мне ответить прогрессирующему социальному высеру? – я отвечаю лениво, потому что мне действительно не хочется говорить. Они думают, я их провоцирую, но я всего лишь веду себя так, как привык. – Что?! – меня дергают за волосы сильнее. И это уже действительно больно. Скулы сами сжимаются. Брови сами сходятся над переносицей. И тут мне становится обидно. Впервые за все время. Я больше не чувствую себя пустым местом, но надо мной продолжают так глупо издеваться. Ты говоришь: «Я думаю, что почти тебя люблю». А сейчас сидишь за первой партой и ничего не делаешь, кроме как таращишься на этот пир кретинов. Но я молчу. И только собираю в себе всю злость, чтобы из меня ее потом выбили. Сам я драться не умею, увы. – Слушай, – говорит тот, что худее, – да просто вмажь ему, чего церемониться? Он опять забылся. – Идиоты, – автоматически вырывается у меня. Как будто слова сами подбирают время, когда им нужно быть озвученными. Наверное, это неплохо, но явно не в моем случае. – Повтори, – произносит второй, держа меня за волосы, еще сильнее сжимает кулак. – Повтори, что ты сказал, чмошник. – Говорю: мозги твои в дерьмо мутировали. И мне самому смешно от моей удачной импровизации. Но там, где начинают расти волосы, уже сильно тянет, болит и начинает чесаться. – Вот мудак малолетний! Толстяк резко отпускает мои волосы, я сильно подаюсь головой вперед. Перед глазами картинка смазывается и, кажется, на секунду я даже теряю понимание, что и где происходит. Словно вся эта грязь – не со мной. Я уже почти чувствую, как кулак приходится мне в лицо. Почти ощущаю очередную порцию злости и ненависти к таким идиотам, как эти. Но в какую-то секунду я удачно поднял глаза, заметил твой пристальный и где-то сочувствующий взгляд. Не знаю, услышал ли ты мои мысли, а, может, увидел горькую усмешку на лице… Я просто видел, как ты резко подорвался со стула и в один прыжок остановил руку, занесенную над моим лицом. – Просто оставь его, – твой ровный голос. И каждая непричастная пара глаз в этом классе уставлена на тебя. Все знают, что меня можно бить. Все знают, почему я не сопротивляюсь (хотя, признаться, я сам-то не понимаю). И все, конечно, знают, что тебе плевать на это. Но здесь… Я хочу тебя благодарить. – Что? Том, с тобой все в норме? Вчера, значит, его не бей, сегодня его не тронь. То да се. Ты в себе, вообще? Толстяк смеется вперемешку с серьезностью. Но твое лицо каменное, сердитое. Я знаю, о чем говорю. Я теперь понимаю, что чувствую тебя. – Просто. Оставь. Его. В покое, – твоя расстановка слов пугает. Твоя физическая сила ужасает. То, как ты навис над этим толстяком, держа его за запястья – тоже. Ты будто вырос в сотни раз, сжал зубы, и теперь цедишь слова, как яд. И словно все вокруг стало маленьким перед этой угрозой. Толстяк смотрит на тебя испуганными глазами. Он тоже это ощущает – твое давление. И не даром. Ситуацию спасает учительница, зашедшая в класс. Ее вопрос, все ли в порядке. Ты отвечаешь: «Да», не отводя прямого и пронзительного взгляда от этого мерзкого типа. И только зависши на секунду в своих мыслях, видимо, жестких (ты сильнее сжал его руку), ты ушел на свое место. Я нервничал так, что моя грудь содрогалась от бешеного биения сердца. Защитить меня? Без видимых причин… И даже не взглянуть потом. Вихрь мыслей разбивал череп и пытался вырваться наружу, в голос, с прямыми вопросами к тебе. Но я умело сдерживался, сидел за партой смирно. И лишь иногда ловил злые взгляды моих неудавшихся инквизиторов… *** Если говорить о скорости моей ходьбы, то я летел, а не шел. Мне было очень важно узнать, что с тобой. Уйти с последнего урока без объяснений , это было совсем не в твоем стиле. Ты точно был дома, я знал. Не мог объяснить откуда, но знал. Отчаянно не понимая, что с тобой – заболел ли ты, или просто прогуливаешь (мало ли, какие тараканы тебя посещают) – я бежал домой, еще и боясь попасть в руки к тем психам. Шлепая ногами по лужам, заворачивая за углы, переступая порог дома… Все быстрее, быстрее, быстрее. И тут я могу перевести дыхание. Твои ботинки у входа. Ты где-то внутри. В доме два этажа, и, скорее всего, ты в своей спальне, но… Отчего-то внутри неспокойно, как будто жжется что-то, как будто что-то колется, но эта рыбная косточка, застрявшая в твоей десне, совсем не намеренна вылезать оттуда. Я тихо и аккуратно поднимаюсь на второй этаж – там наши комнаты. Каждый шаг должен быть, наверное, увереннее. В какую-то секунду у меня даже складывается ощущение, что я похож на вора даже в собственном доме. Еще пару шагов вверх. Но… Что-то не так. Твоя сумка валяется на полу, в проходе. Дверь моей комнаты открыта, и… В глубине души я уже готовлюсь к самому худшему, но все равно надеюсь, что это не то, о чем я думаю. Еще пару неуверенных шагов вперед. Я приоткрываю двери. В комнате светло – шторы открыты. Ты сидишь за моим компьютером с ровным лицом. Дыхание остановилось. Время остановилось. Твой взгляд остановился на мне. Как будто тебя предали… Как будто тебя уничтожили и растоптали. Я смотрю на тебя и поверить не могу… Какого черта ты сидишь за моим компьютером и разоблачаешь меня? И в следующую секунду я уже понимаю – нужно бежать, иначе ты меня убьешь. Убьешь к чертям. Резкие рывки ногами. Спуститься на бег. Но… Глупо пытаться убежать от того, кто профессионально занимается этим, да? Я лечу, как полоумный вниз по лестнице. Руки трясутся в страхе перед предстоящим. И черт! За шиворот меня хватает твоя рука. Еще мгновение и ты часто и зло дышишь прямо над моим лицом. Прижимаешь мое горло к стене. Беспомощность – все, что я могу и умею. Чертова беспомощность, когда дело доходит до действий. Я трус. Чертов трус! – Люби меня, – тихим, дрожащим голосом. – Ч-что?! – ты округляешь глаза и открываешь рот. Но ты добился главного – за свои действия я больше не несу ответственности. Искренность прорывается сквозь плотину, и теперь я не боюсь… тебя. Ты отстраняешься. Отпускаешь меня. А я, как мягкая игрушка, падаю вниз, на колени, бьюсь ими о пол и сам того не желая начинаю плакать. Я знаю, что у тебя был ступор. Я все прекрасно знаю. Но в тот миг… Я искренне надеялся, что ты поймешь. – Люби меня, – повторяю я, сложив руки крестом на сердце. Я жалок. Я плачу и стою на коленях почти что без видимой причины. В голове хаос. В твоих глазах, в которые я стараюсь не смотреть, испуг. Ты делаешь шаг назад и совершенно не понимаешь, что нужно делать в таких ситуациях. – Люби меня, – еще раз повторяю я, на выдохе и шепоте. По коридору разносятся звуки всхлипов, лопающейся слюны и плача. Как хорошо, что в доме мы были одни.