Нас сделали братьями по ошибке

Я пролежал в кровати почти два дня, потому что встать казалось нереальной задачей. Хотя, мне было радостно и от произошедшего, и от того, что я был готов. Ко всему. Жаль, но радость быстротечна. На следующий день после произошедшего, ты зашел ко мне в комнату с вопросом: «Все в норме?». Я ответил, что да, немного приподнимаясь, чтобы завязать диалог; буквально позвал тебя присесть рядом и хотя бы поговорить, перекинуться двумя-тремя словами. Однако ты превзошел мои ожидания. Я понимал, что, возможно, тебе понадобится время на переваривание этих мыслей… Но я оторопел, когда ты, произнеся свое скользкое «славно», вышел из моей комнаты, и больше мы с тобой не разговаривали. Злость, как подбитый пес, ластилась у моих ног. Сначала просто была маленькой искрой на фоне понимания тебя. Ведь тебе тяжело, гораздо труднее, чем мне. Ведь ты никогда об этом не думал – переспать с братом. Это же содомия и абсурд. Мне казалось, что тебя можно понять. Ведь ты, каким бы сильным ни был, все равно человек. А людям свойственна чувствительность. Однако черта с два! Буквально за одну бессонную ночь я смог перекрутить в своей голове эту ситуацию от минимума до максимума. Да, ты человек, тебе тяжело. Ты боишься всего этого. Я даже не отрицаю, что ты в какой-то степени боишься самого гомосексуализма. Но все-таки это произошло! А я, знаешь ли, тоже человек. Причем живой. Да, я живой человек. И так со мной поступить, даже если я и привык к грубости и насмешкам, все равно чересчур для тебя. Ты не подарил мне ни взгляда, ни теплого слова после того раза. Но ты обязан был, потому что дал мне надежду на это! Ты знал, что я к тебе испытываю! Ты все, черт тебя дери, знал. Поэтому все твои ужимочки — признак трусости и предательства. И вот в субботнее утро, в первый выходной с той «знаменательной даты», злость перестала быть просто искрой на фоне безграничной любви к тебе. Она, наоборот, стала фоном к той искре. Каждое наше пересечение в доме имело вид столкновения теплых и холодных масс в атмосфере, что обычно приводило к грозе. Резкие взгляды, отмашки и полное игнорирование в школе. Словом, ненависть обострилась. Шок – это первичное, что со мной случилось. Конечно, каждый романтичный идиот, как я, ожидает, что после первого секса, партнер станет мягким и теплым. Особенно, Том, после того, как моим первым партнером был мой брат-близнец, парень, а я еще и оказался снизу. Если, скажем, для девушки — это нормально, то для парня это значит в десятки раз больше, чем для кого-либо! Быть снизу — это настолько огромное доверие, что от обиды и гнева я рвал бумагу, бил подушки, ударялся ногами об углы мебели — намеренно, чтобы клином клин. Но получалось только хуже. Я не мог понять, почему ты так стал со мной обращаться, даже после… О боги. Голова трескалась от каждой подобной мысли. Но это должно было когда-то прекратиться. В любом случае, твои беспокойные глаза говорили мне о том, что ты устал от этой войны. В тот апрельский день, когда уже достаточно тепло, чтобы ходить без шапки, но еще довольно холодно, чтобы носить кожаные куртки, к нам приехал наш дядя. Я упоминал о нем, когда говорил о завещании. Он приехал в день рождения нашей матери, чтобы повидать и ее, и нас. Дядя был высоким и плотным мужчиной, с толстыми руками и волосатыми пальцами, как у большинства хирургов. Он носил бороду и был совсем не похож на своего родного брата — нашего отца. Когда дядя хохотал, его живот ходил ходуном, а глаза слезились. Он был добродушным, но каким-то, что ли, жадным. Или, в любом случае, казался таким. — О, какие взрослые уже! Он трепал нас по волосам каждый раз, когда встречал. Мне это не нравилось, но что я мог сделать? — Выросли, подлецы! — его смешки заставляли улыбаться. — Что это вы, школу заканчиваете в этом году? — Да, дядя, — ты выглядишь спокойным и учтивым, хотя стоишь в метре от меня, и аура разрушения висит над нами тенью. — А, Том… Как учеба? Готовишься вступить в статус официального наследника? — Как точно сказано, — рот сам кривится в улыбке. — Именно «вступить». Твой первый взгляд из-под бровей. Как будто я граната, а твой взгляд — чека, которую ты выдергиваешь одним своим хмыканьем. — Ну-ну, — дядя толкает нас обоих к столу, якобы праздничному. — Эмма, твои дети опять ссорятся. Надо бы их помирить. Дядя говорит это так, словно сейчас заставит нас жать друг другу руки и сидеть так больше часа, чтобы мы поняли свою ошибку и больше не смели друг друга обижать. И как же это бесит, серьезно. Но мать только отмахивается, произнося: «Как всегда. Их, наверное, только в церковь вести, чтобы ссориться перестали». Мама хлопочет вокруг стола, накладывая всем по порции того и иного лакомства. А ты, сидя прямо напротив меня, то и дело вскидываешь бровь, сжимая скулы, и я ощущаю это — как будто вибрация сквозь пространство, чтобы до меня дошло, какой же я идиот. Забавно мы взглядами общаемся. — Вот стукнет вам восемнадцать осенью, мы вам такие подарки приготовили! — Какие? — в унисон с тобой говорить странно. И даже в такой ситуации, подарки — это классно, это интересно, особенно, если они адресованы тебе. Мама, конечно, относится к нам посредственно, но я люблю, когда мне дарят безделушки, какие она дарила все эти годы — свитера, шарфы, шапки, рюкзаки. Говорила, что «на зиму грядущую». Хотя в день нашего рождения — в конце сентября — не так уж и холодно. — Тшш, — мама строго улыбается, хотя и так понятно, что сегодня я узнаю, что мне подарят. — Да ладно, Эмма. Парни-то уже взрослые, — он нам подмигивает, намекая на противоположный пол. — Ты-то, Том, уже в права наследника вступишь. Мы тебя обеспечим лабораторией в США. Представляешь, собственное научное гнездышко? Небольшой двухэтажный домик, о нем твой папа позаботился, там все оборудование. Словом, заживешь! Сможешь его тайны проработать и, наконец-то, грамотно довести до конца вакцину. Может, через время Нобеля получишь… А что? Будущее непредсказуемо. И как он был прав! Но, услышав, что ты уедешь в сентябре в США, я чуть со стула не грохнулся. Видеть тебя в таком случае только несколько раз в год — на Рождество или День Рождения? Или, может, мы сможем восстановить нормальные отношения? Боже, сколько же мыслей пронеслось перед моими закрытыми веками в тот момент. — Кай, все с тобой нормально? Меня тормошат за плечо, как куклу. Ты смотришь мне в глаза, будто уже сидишь в самолете. И это так… добивает. — Все в норме, Кай? — дядя обеспокоенно смотрит на меня, уже, вероятно, продумав весь диагноз, по-своему, по-докторски, исходя из дрожащих губ и мечущихся глаз. — Все отлично, — глубоко вдыхаю, чтобы не поддаться твоему спокойствию. Если ты можешь оставаться безразличным, значит, я тоже могу. — Просто остолбенел от благодати такой. Дом, лаборатория, Нобель… Жаль, очков с собой нет. Так бы я надел, не хочется ослепнуть от света такой идеальности. Треск костяшек на твоих руках, когда ты глубоко дышишь — всегда раздуваешь ноздри. Люблю, когда ты меня ненавидишь. — Очки тебя вряд ли спасут. Попробуй ножом. Выколоть глаз всегда надежнее. — Том! — мама вскрикивает, выпрямляя спину. — Брейк, ребята, — а дядя, кажется, всегда смеется. Напряженная атмосфера за столом состоит в молчании и наших тяжелых взглядах, которые буквально трутся друг о друга, создавая искру, а та, в свою очередь, уже порождает пламя неприязни и злости. — Не волнуйся, Кай, тебя тоже не обделили. Будет тебе квартира в родном городе. Поступишь в университет. Ты же хотел, вроде, на журналиста, да? — Почти. Архитектура. — О, ну, значит, архитектурный. Будешь жить в уютной квартирке, все твои расходы во время обучения возьмем на себя. Все в шоколаде. Мое сухое «спасибо», и я прекрасно понимаю: от меня таким способом избавляются. Ты и дядя отправитесь в США после твоих 18-ти лет. Конечно, ты же чертов гений, обладаешь уже университетскими знаниями и практикой в сфере органической и неорганической химии. Куда мне. Меня определят в неплохую квартиру, с деньгами. И это прекрасно и здорово, не спорю. Грех жаловаться. Но не видеть тебя… Отпустить. Так не будет лучше. В любом случае, мне. Это не тот случай, когда просто не видеться — универсальный вариант излечиться от такой странной влюбленности. Когда ужин подходит к концу, я настолько сам себя накрутил, что ненавижу тебя больше жизни и скучаю по тебе где-то также. По взгляду, иногда проскальзывающему по мне, я знаю, что у тебя почти тоже самое. Когда дядя прощается с нами, трепля нас по волосам. Когда мать говорит: «Все, ребята. Спать идите. И я пошла», разворачивается и идет в свою комнату. Когда мы остаемся стоять на пороге. Когда вокруг никого третьего… Вот именно тогда я почти кидаюсь тебе на шею ради того только, чтобы попробовать задушить от накатившей ярости. Ты резко разворачиваешься, чтобы бежать по лестнице вверх — в свою комнату. Но в силу идиотичной моей натуры, я не могу быть таким сдержанным как ты. Я хочу и я скажу: — Ты поступаешь как дерьмо. И я каждой клеточкой спины чувствую, как ты останавливаешься, кидая в меня ледяной взгляд. Повинуясь оцепенению, я поворачиваюсь, встречаясь взглядами. Как будто чья-то плохая шутка с замедлением времени. Как будто каждый мой сустав скрипит, пока голова поворачивается ради одного взгляда. Ты стоишь на верхней ступеньке. Еще пару шагов — и ты в комнате. Но ты пилишь меня взглядом, ожидая пояснений. — Как дерьмо, — повторяю я, глубоко вдыхая. Чувствую себя, будто мне нужно убить человека, а я никак не спущу курок. Как будто ты стоишь там вверху, и это значит, что я обращаюсь к тебе не так, как подобает моей касте. И этот повтор моих слов звучит еще резче, чем в первый раз. — Как дерьмо поступил ты, обманывая меня. — Что?! — это было настолько неожиданно, что я даже взвизгнул. — Что, мать твою, Том?! Ты разрешил тебя любить, а потом перестал даже смотреть на меня! — Тшш! — ты оглядываешься. — Не забывай о матери! — Да мне плевать! — я кричу, но все же шепотом. — Какого черта ты обращаешься со мной как с неприкасаемым?! — Угомонись, угомонись! — ты быстро спускаешься со ступенек, цедя слова сквозь зубы. Хватаешь меня за предплечья, прислоняя к стене, нависая надо мной, грубо чеканя каждый словесный удар: — Было и было. Случайность. Ты меня взбесил. Просто разозлил. Угомонись! Нас могут услышать, понимаешь, Кай? Я не педик. Я против инцеста. Я не собираюсь повторять ничего подобного впредь. Я не собираюсь перед тобой извиняться. Просто забудь. Забудь нахер! Глаза непроизвольно щурятся. Ударить тебя не вариант — все равно окажусь битым. Хочется тебя разорвать, чтобы ты почувствовал, как это — когда ты трескаешься, рвешься и не можешь ничего поделать с этим процессом. Мои брови хмурятся над переносицей. Мое положение не дает возможности нормально двинуться — я весь прижат. Попытка вскинуть голову, но ты не даешь, полностью накрывая меня собой. Ты предаешь меня. Предаешь. Предаешь. Резко вдыхаю и не жалею о содеянном: в одну секунду я собираю слюну у краешков губ, и смачно плюю тебе в лицо, громогласно показывая обиду. Ты вздрагиваешь и усиливаешь хватку. — Я ненавижу тебя, — сквозь обиду. — Надеюсь, ты смотаешь в США быстрее, чем сентябрь! — Да пошел ты! Утирая лицо рукавом, ты бьешь рукой в стену, и громко стуча ногами, прыжками добираешься на второй этаж. — И тебе… того же! — как самая детская обида, на которую я сейчас способен. В один момент я почувствовал себя настолько опустошенным, будто из меня все вытрясли. Это то чувство, которое приходит после продолжительной истерики. Это называется усталость. Когда из-под моих ног уходит земля, и я больше не ощущаю своего веса. Не чувствую проблем и обиды ни на тебя, ни на себя. Я просто сползаю по стене вниз, потому что мне срочно нужно сесть — так я устал. «Нервное истощение» — сказал бы ты, изучая мешки под глазами, искусанные губы и дрожащие руки. Все вокруг меня отправляется в Тартар. Почему я ничего не чувствую? Как будто во мне не осталось больше ничего, что я способен ощутить… Все притупилось, сделалось округлым и мягким. Я просто устал от этой вечной нервотрепки. Просто устал. Очень.