Нас сделали братьями по ошибке

Последние школьные дни казались каким-то наказанием. Даже несмотря на то, что меня школа и раньше не радовала, в месяц май она переплюнула саму себя. Для счастья мне было достаточно пары книг, компьютера, холодильника и знания, что ты за стенкой в целости. Но после того разговора мы вообще перестали общаться. Я мог переступить через себя в любую секунду, если бы тебе это было нужно. Но так как я не ощущал твоего рвения снова завязать диалог, то только старался заставить себя думать, что я тебя действительно презираю. Но у меня не получилось. Были моменты, когда меня пытались бить. Вроде бы привычное дело для меня. Но я стал чувствовать себя немного увереннее… Когда я смог плюнуть тебе в лицо, самому близкому и дорогому предателю, почему я не могу сделать этого обычной шпане, которая не понимает даже смысла фразы «личное достоинство человека»? Поэтому я стал сопротивляться изо всех сил. И оказалось, что драться — это не наука, а, скорее, активные телодвижения и много крика. В основном, я все же в итоге убегал, но мне не казалось это постыдным. Каждый спасает свое шкуру как может. Теперь я отчего-то стал ее ценить. Конечно, мне стыдно признаться, но ценить я себя начал только потому, что однажды удостоился случая, когда был оценен тобой. Себе я признаваться в этом не хотел… Слишком злился на тебя. Но злость отступала перед хотя бы воспоминаниями, я уж не говорю об ощущениях и фантазиях. Уже через неделю я снова наблюдал за тобой, как за идолом. Осанка, хорошо выглаженная рубашка, заправленная в джинсы. Все это так гармонировало с твоей подачей: абсолютные знания того, что запрашивали учителя, и вежливость. Ты так старался быть спокойным и невозмутимым. Наверное, каждый, кто тебя знает, удивились бы, увидев, что ты можешь быть грубым или кричать. Но чем ближе был сентябрь, тем ярче я чувствовал напряжение. Как ток, который идет по проводам, так и этот сгусток волнения шел от тебя ко мне, не спрашивая, хотим ли мы этого или же нет. Каждый твой взгляд мне говорил, что ты не можешь больше отрицать наличие между нами связи. Мне казалось, это какая-то магия. Потому что я мог ощутить то, что ты сделаешь, за пару минут до реального действия. Поэтому… В ту ночь мне не спалось. Вернее, спалось очень плохо. Я постоянно просыпался, мне снились кошмары, как будто вся темнота вокруг кишит каким-то злыми тварями. Обычно я не боялся этого, но именно тогда я ощущал себя маленьким мальчиком в огромном жутком мире. Ночь тянулась предательски долго и отвратительно липко, проводя каждой своей минутой по моему лбу, вызывая дрожь. Не помню, сколько я мучился в этой агонии, но в какой-то момент все прекратилось. Резко. Как оторвали пластырь. Я глубоко вдохнул, потому что снилось мне, что я тону и нет воздуха. Вдохнул обильно и шумно, резко садясь на кровати, проводя по потной голове руками. Что это было? Я мотнул головой, пытаясь стряхнуть с нее остатки кошмарных видений, протер глаза и встал с кровати. Глоток воды, который окончательно меня разбудил. И в этот момент в глаза бросилась полоска света, исходящая из-под моей двери. В это время ночи в доме везде был выключен свет. Если мама и делала что-то в кабинете, то в коридоре свет она не включала. Если ты и ходил на кухню, то ты не включал этого чертового света в коридоре. Я делаю пару шагов к двери и моментально отскакиваю: она распахивается. Меня бы точно зашибли, не отойди я вовремя. Свет из коридора сразу ударил в глаза, заставляя щуриться и закрывать глаза рукой. В мою комнату вваливается, да, именно вваливается растрепанная мама в наспех надетой рубашке и чуть ли не кричит: — А, Кай, ты не спишь! Быстро, быстро одевайся! Тому плохо! Последняя фраза ошпарила уши, заставляя все делать быстро и четко. Как будто меня встряхнули, держа за грудки над пропастью. Я резко кинулся одеваться, натягивая кое-как джинсы. Я ничего не ощущал и мне трудно сейчас понять, что же я чувствовал. Единственная мысль в моей голове была о том, чтобы с тобой все оказалось в порядке. Вылетев из комнаты, я сразу кинулся в твою спальню. Тоже одетый наспех, ты держался за сердце, глубоко дыша, кривя лицо от боли. На лбу проступили капельки пота, а зажмуренные глаза, мне казалось, почти роняли слезы. Перекинув твою руку через свою плечо, я услышал этот звук — сдавленный стон из-за боли. — Все хорошо, сейчас все будет хорошо, — как заученную мантру, я повторял эти слова, будто бы они могли хоть как-то облегчить боль в твоей груди. Я не мог чувствовать, как сильно ты сжимаешь мое плечо, как твои ноги подкашиваются. Как сам я дышал сбивчиво и почти истерично. Мне хотелось оказаться не здесь, не в этой ситуации, где-то на теплых берегах, с тобой — здоровым, где солнце и море. Я стащил тебя по лестнице. И когда мы уже вышли из дома, к нам подбежали врачи, которые тут же уложили тебя на носилки. Господи, кому я только не молился в тот миг. Когда ты в какой-то момент непрекращающихся болей и зажмуренных глаз, внезапно открыл их широко-широко, глубоко вдохнул и застыл на моем лице. Как будто ты меня звал. Как будто твои глаза стали зеркалами, в которых я отражался. — Кай, Кай, Кай! Быстрее, шевелись! Из ступора меня выводит мать, чуть ли не за шкирку кидает в свою машину, и мы уверенно следуем за скорой. — Ему нельзя умереть! Нельзя, нельзя, нельзя… Кто, кто, кто тогда примет статус наследника?! Нельзя, нельзя, нельзя!.. Я сидел на переднем сидении, сжимая волосы до боли, чуть ли не воя от страха за твою жизнь и плача, как самая последняя малолетка, когда понял за что именно я ненавижу окружающих. Моя… Нет, наша родная мать. Когда ты корчишься в чертовых судорогах, когда твое сердце работает на износ, когда ты почти умираешь… Только и может думать о статусе. Скрипя зубами, я только сильнее сжимал волосы. Плевать, об этом можно подумать потом. Сейчас же… Боже, если ты существуешь. Прости, что никогда толком в тебя не верил. Прости за то, что я не самый послушный и праведный. Прости все мои грехи и привычку говорить «черт». Прости мне, исполни одно желание… Одну просьбу. Мольбу. Клянусь, что сделаю все, что пожелаешь. Боже… Ты же слышишь? Спаси его. Спаси его. Спаси. Как будто мир помешался. Медленные машины, медленное движение, медленные врачи. Я слышу, как ты кричишь в той машине. Вижу только задний бампер медицинского транспорта, но я знаю, что ты будешь жить, лежа внутри неотложки. Знаю. Ты должен жить… Боже, прошу тебя. Люди, идущие по улицам, безучастные идиоты; врачи, которые медлят с каждым движением. Слова «разряд» и «четыре кубика адреналина». Все, что происходило внутри той машины… Пока мы плелись по асфальту, словно чертовы черепахи. Пока тормоза не заскрипели, как бешеные, оставляя шинами черные разводы по твердому асфальту. Пока мы не остановились у ближайшей больницы… И я не увидел, как врачи несут тебя на носилках, перекладывают на передвигающуюся кровать, а мы с матерью… За тобой. — Что с ним будет?! — ее нервные всхлипы. — Сидите здесь. Доктор наотмашь показывает сидения. Как два пустоголовых болванчика, мы падаем на кресла. И вот, когда дверь закрывается… Дверь, которая резко все обрывает, делая четкую дистанцию и границу наших миров: ты там, борешься за жизнь, и я — ожидаю. Ожидание — я не испытывал ничего более ужасного. Потому что когда есть факт — ты уже понимаешь и начинаешь осознавать. Но когда ты ничего не знаешь… Когда ты можешь ходить из угла в угол, трепля себя за волосы, утирая слезы. Сотый раз перебираю в голове каждое наше общее событие. Что же я буду делать, если ты уйдешь? *** — Надо взбодриться, — голос женщины, которую до сегодняшнего дня я считал мамой. Мне плевать на пересуды, говорящие, что родителей нужно любить. Я не могу ее даже уважать после того, что она сделала. Она боялась потерять наследство, исходящее из документов, оставленных отцом, а не тебя. Она боялась потерять бумажки и все то ненужное дерьмо… Да знает ли она, какой ты прекрасный на самом деле? Ты бесконечно теплый, если не стесняешься этого проявлять. Ты, сломленный всем этим миром, который только и твердит, что ты «должен». Ты устал. Но, тем не менее, ты настолько силен, что я… Я преклоняю колени перед этой стойкостью. Когда все другие дети играли в мяч, ты учился. Когда все другие дети рисовали, ты учился. Ты учился всегда. Когда я только выучил алфавит, ты уже умел писать и читать по слогам. А дальше… Ты не знаешь, что такое отдых, релакс и развлечения. Вся твоя жизнь — погоня за призраком отца. Попытка его переплюнуть, оправдать те надежды, что возлагали на тебя мама и дядя. Я ненавижу их всех. — Я за кофе, Кай, тебе взять? Она отходит на несколько шагов от ряда кресел. Говорит с моей спиной. Упираясь руками в бока, я просто пытаюсь не ляпнуть ничего лишнего. И внезапно… Так же, как я отошел от сна… Я вдруг понял, почему ты никогда не говорил ей грубостей, хотя и знал, как она к тебе относится. Ты был выше этого? Нет. Просто ты привык, что тебя можно любить только за знания и то, что ты «должен» и исполняешь это. Ты привык, Том. И я… Для тебя моя искренняя любовь была слишком неожиданна. До драк и боли. Да черт… Мама, за что ты с ним так? Моральная инвалидность в его случае излечима, но… Это цирк. Цирк — все эти попытки сделать из него марионетку. — Я ненавижу тебя, — мой голос ровен и сух. Но я до глубины всей своей души чувствую бесконечное облегчение. Если ты выживешь… Я никогда тебя не оставлю. Ответа не было несколько минут, а после: — И я тебя, — она запнулась, — вас. *** Писк этого агрегата… Признаться честно, я даже не знаю, как он называется. А ты, будь в сознании, наверное, смог бы себя сам вылечить. Бинты на твоей груди. Ровное дыхание. Слипшиеся губы. Я помню наставление врача: «Только прикладывай мокрую марлю. Пить не давай, даже если будет умолять». Твои пальцы ровно лежат на простыне. Дурная привычка рыдать. Раньше ее не было… Легко присаживаюсь на стул около твоей кровати. И только стук твоего сердца, который отзывается противным писком. — Когда ты придешь в себя, мы отправимся на море, — я передаю тебя слова матери. — Обязательно. Ты любишь море, я знаю. Таковы рекомендации, Том… Твои руки горячие. Такие горячие, что первые несколько касаний даются с трудом. Как только я дотрагиваюсь пальцами до твоих пальцев, твои губы немного открываются. Вскакиваю, как ошпаренный. Сразу прикладываю к губам мокрую марлю. Наверное, я был смешным, если ты так смотрел на меня, будто я из камеди-шоу. — Послушай, — говорю я, будто собираюсь толкать пламенную речь. Но когда оказывается, что я не могу вытолкнуть из себя ни одного достойного слова, я просто тихо произношу: — Я счастлив, что ты жив. Я знаю, что ты слаб. Знаю, что, скорее всего, слабым будешь еще достаточное время. Что мне нет дороги в твою жизнь. Что нет смысла пытаться. Или, скажем, заставлять тебя меня любить. Боже, как же хорошо я это знаю, а теперь, после маминого признания, понимаю до конца — нельзя никого заставлять тебя любить. Я был глуп. Глупее, в любом случае. Я бы хотел сказать: «Прости меня», или хотя бы не изображать страдальца… Ты весь в этих капельницах, трубочках, бинтах и противном писке. Ты не можешь даже ничего сказать, не то, чтобы встать. Прости, что не могу помочь. Когда кого-то любишь, это самое ужасное наказание — не иметь возможности помочь. Как будто нет во мне ни силы, ни этой любви. Это как стыдиться умения ходить, когда видишь безногого, становится стыдно за то, что я здоров, а ты лежишь со шрамом поперек груди. — Я так счастлив, — все, что я могу выдавить из себя сквозь череду слез. Но как только я погрузился в темноту, закрывая глаза, я ощутил легкое касание буквально обжигающей руки к своей щеке. Распахнув глаза, я только удивился: ты мягко улыбаешься, все также ровно дыша. И все, что происходило «до» стало бессмысленным. Мое существование заключилось в твоем теплом прикосновении и улыбке.