Нас сделали братьями по ошибке

Дни шли будто совсем быстро, абсолютно не желая притормозить. Вернувшись с берегов, мы тут же приступили к подготовке к вступительным экзаменам. Вернее, приступил я. Потому что моих знаний едва хватало на университет в моем городе, не говоря уже о том, что я, в тайне от тебя, решил поступить в ВУЗ США, чтобы не потерять нашу, только нормализовавшуюся, связь. И я буду последним лжецом, сказав, что в жизни моей было время счастливее. Не знаю, были ли эти дни тем же для тебя, но для меня это была сплошная череда помешательства на запахе, вкусе, разговорах. Я готов был рыдать навзрыд от счастья, когда всю ночь мы сидели, накрывшись одеялом, и просто разговаривали. Если бы кто-то сказал мне хотя бы пару месяцев назад, что мы вообще будем разговаривать — я бы засмеял этого человека. Ты сразу после «выпускного», проведенного в больнице, оборвал все связи со школьными друзьями. И так получилось, что этим летом мы оказались словно отмеченные какой-то чертой от внешнего мира. Мой телефон не зазвонил ни разу. Тебе звонил только дядя, узнать, как здоровье и дела с будущим переездом. По сути, два месяца полного атмосферного вакуума, в котором я находился благодаря тебе. Утро начиналось с твоего лица, а заканчивалось твоим плечом. И когда ты каждый раз смеялся от моей неуклюжести или незнания, по-твоему, элементарных вещей… Когда ты смеялся, причина (возможно, обидная) отступала сама собой. Когда легко трепал меня за волосы и в шутку просил постричься. И когда я пришел к тебе с ножницами, чтобы ты меня подстриг, а ты всерьез накричал на меня, что мне нельзя обрезать «мои патлы». В любой из этих дней… В каждую чертову секунду… Во все моменты, которые отпечатались самым теплым и мягким в моей памяти… Я был счастлив. «Что ты делаешь?» — когда ты лежишь и еще часто дышишь, пытаясь успокоиться, а я произношу «раз, два, три». «Считаю твои выдохи», — как-то глупо, но забавно. Забавно вот так мерить твой пульс, биение сердца, следить, чтобы это не выходило за пределы нормы. Потому что если после секса пульс не восстановится за минуту-две — это уже плохой знак. А ты хмуришь брови и со всей серьезностью заявляешь: «Никогда меня не забывай, понял?» И тогда я прихожу чуть ли не в ужас от единственной мысли — люди не вечны. «Нет, не смей так говорить». А ты только встряхиваешь меня за плечи, а затем сходишь на крик из-за моих просьб не говорить подобных вещей. И только когда ты держишь меня за горло и орешь «просто обещай!», я соглашаюсь, а ты по-звериному кидаешься меня обнимать, целовать, словно каждая последующая секунда может стать последней, а ты еще даже не начал жить. Пару раз я замечал, как сосредоточенно ты смотришь в одну точку, глубоко дыша. Я знаю, что означает тяжелое дыхание в твоем случае — это попытка абстрагироваться от боли и ее влияния на твое настроение. Я знаю, что твое сердце тебя не оставляло. И каждый чертов раз прятался. Прятался, чтобы не разреветься, как последняя малолетка, из-за страха, который с недавних пор стал слишком отчетливым. Но время шло все быстрее и быстрее, давая мне все меньше возможностей быть рядом с тобой. По своим тестам я не набрал проходного бала для ВУЗа США. Но даже тогда я тебе ничего не сказал. Однако меня преследовало странное ощущение, что ты и без того все знаешь. Я поступил, как и хотел, на архитектурный, однако моего родного города. А это чертова туча километров от тебя. И чем ближе подходил день нашего рождения, тем ярче я ощущал: еще немного, и нас ждет очень тяжелый период. Я так думал… *** Уже в конце августа вовсю лили дожди. Ходить в университет тебе не было необходимости. После совершеннолетия ты спокойно вступал в права владельца лаборатории, а, значит, просто уезжал в США, уже спокойно работать. В последние дни ты все чаще сидел над книгами. Все чаще что-то смешивал. Чаще по дому пахло ацетоном и спиртом. Все эти окиси, перекиси, смеси… Ни черта не понимал и не понимаю в этом. Но моего фанатизма не становилось меньше от этого вида: ты такой сосредоточенный, в дурацких очках, смешиваешь какую-то ерунду. Наверное, ты, правда, очень умный. В любом случае, я в тебя всегда верил. А что касается меня… Я спокойно учил основы механики, историю, чертил элементарнейшие чертежи и был доволен собой. А почему бы, собственно, и нет? Я не гений — мне можно. Но руки все чаще дрожали без причины. Все чаще я замечал за собой безосновательную тревогу и беспокойство на пустом месте. Что-то преследовало меня, а я только накручивал и накручивал себя. В тот день опять лил сильный дождь. До нашего дня рождения оставалось меньше недели, и я бесился по любому пустяку из-за скорой разлуки. — Прекрати, — твой зонт раскрывается над нашими головами. Ты теперь часто встречаешь меня из университета. — Приедешь на новогодние каникулы, а там, глядишь, на следующий год и в штаты поступишь. — Никуда я не поступлю. Я тупой. — О, Кай… — ты закатываешь глаза, смеешься, кладешь руку мне на плечо, игнорируя висящий на спине тубус с чертежами. — Не будь таким самоуверенным. — Ха-ха, — вяло кривляюсь я, с полным отсутствием сил сделаться радостным. — Ты уедешь, ты там будешь один, ты, блин, там будешь постоянно один! — Ого, — а твой голос не может без издевки. — Кто это у нас ревнует меня чуть ли не к столбу, м? Я не успеваю ответить, как ты толкаешься, и я буквально залетаю в переулок, где абсолютно пусто. От дождя по земле тянет сыростью, и холодно. Но над моей головой зонт, а перед моим лицом — ты. Смотришь на меня такими же глазами, как и у меня. Но они обладают спокойствием, уравновешенностью, гарантией. — Успокойся, — касаешься моего лба губами. А затем щек, а затем и губ. И, черт, безусловно, я успокоился. — Все будет хорошо, не превращайся в злобыню, — смеешься, обнимая меня одной рукой за голову. Твоя куртка пахнет дождем и сыростью. — Надо домой — тебе нельзя перемерзать. — Да все равно, — небрежно парируешь ты. А тебе и правда нельзя перемерзать, недосыпать, плохо питаться… Больше ты не куришь и не занимаешься спортом — мать запретила, имея еще какую-то долю разума в голове. А ты, будучи де-юре еще ребенком, не мог не подчиниться. — Пойдем-пойдем, — говорю я. — Тут еще и люди могут ходить… Нас могут заметить… — Да кто тут ходить может. Ты смеешься, но резко обрываешь поток хохота. — Эй, ребята! — раздается откуда-то сзади. — Голубки, что ли?! Ты резко делаешь шаг назад, соответственно поворачиваясь лицом к говорящему. Вернее, к говорящим. Четверо здоровых парней, словно бы не найдя себе занятия, именно в этот вечер, в дождь, оказались в этом чертовом безлюдном переулке, чтобы уколоть нас за то, что я так старался скрыть. — Исчезни, — ты спокойно произносишь это слово. А я начинаю ощущать твое напряжение. — Том, успокойся, — пытаюсь схватить тебя за рукав, но не получается — ты не собираешься молчать, как я, когда к тебе подкатывают с неопределенной претензией. — Матерь божья… — вырывается у одного из четверых. — Да они ж близняшки! Близняшки и педики! Вы видели такое? Ну, заткнись, заткнись, чертов урод! Мне плевать как меня называют и что думают. А вот тебе… С первого его слова ты уже начал кипеть. Уже с фразы «эй, ребята» у тебя чуть ли не подгорает одно место от злости. — Не беси меня, — ты держишь спокойствие до самого конца. И почему тебя «наградили» грехом гнева? — Валите в мотель, голубки, — говорит один из них, вроде уводя свою компанию в сторону, — там и долбитесь в зад — не мозольте глаза нормальным мужикам. Они делают пару шагов вбок, вдоль по улице, и я спокойно выдыхаю. Вот только я рано расслабился… — «Нормальные мужики» — это латентные гомики? — почему ты не замолчал? Почему тебе нужно было задать этот гребанный вопрос?! Почему ты никогда не думаешь о последствиях, когда злишься?! Они, как будто я слышал это звук бурлящей крови в их жилах, тут же развернулись. — Твою мать, Том, — это все, что я смог выговорить. Каким бы ты героем ни был — четверо на двоих — это перебор. А если учитывать физические данные, то четверо на полтора. И это я не о себе. Каждый их шаг, каждый брызг грязи и упавшего дождя из-под их ботинок, все это врезается в память чуть ли не гвоздями. А сердце колотится все сильнее. И чувство тревоги все отчетливее. — Это кто тут латентный гомик? — «нормальный мужик» подходит к тебе вплотную, глядя словно свысока, с полузакрытыми веками, даже несмотря на то, что ты его выше на полголовы. — Да я смотрю еще и пассив, — ты ухмыляешься, довольный остротой. Но ты совсем не думаешь о том, что будет дальше… А дальше был резкий удар в живот. В твой живот. И в этот момент внутри все опустилось. Каждое последующее движение, неважно — твое, мое или их — сопровождалось каким-то скрипом в моей голове. Таким едким, как кислота. Потому что каждый удар в твоем случае — серьезное потрясение для нервной системы, и для организма в общем. Каждый винтик, державший мою крышу, вылетал. Я тут же кинулся, цепляясь за его горло и все, что смог сделать — ударить коленом в живот. Он попятился, громко кашляя. А дальше началось нечто такое, за чем я не успевал следить. Я чувствовал только удары то слева, то справа. То в живот, то в спину. Слышал какие-то возгласы, крики, фразочки типа «чертовы педики» и «вы не должны существовать». И твой крик. Громкий, пронзительный, волевой. Ты не мог справиться со всеми, но ты старался. Ты словно вырывался из собственной кожи, чтобы защититься, спастись, и главное — защитить меня. А я в одну секунду начал себя ненавидеть. Слабак. Чертов слабак. Я не мог противостоять им так, как это делал ты. Я был слабее. Изначально. Поэтому все мои попытки свелись к тому, что я валялся на полу, в лужах, в грязи, и, один за одним, получал удары в живот. Перед глазами все плыло. Свет мигал, словно в каком-то клубе. Я почти ничего не слышал. И жутко тошнило… Но в одну секунду я перестал что-либо ощущать. Только услышал: — Бля, он не двигается!.. И это «бля, он не двигается» вмиг заставило меня подняться с пола. Как бешеная доза адреналина ударила в голову, так я подорвался с земли. В голове все закружилось, рвотные позывы подошли к горлу. Но мне плевать. Ты лежал на спине. На твое спокойное, но все в ссадинах лицо, капал дождь. А эти твари в испуге пятились назад. — Скорую! — заорал я не своим голосом. — Вызовите скорую, ублюдки! Но кто меня слушал?! Они, как один, резко двинули со всех ног. Каждый их шаг был таким громким — шаг страха, трусости и ничтожества. Ты просто лежал, действительно не двигаясь. Пульс. Есть. Ты дышишь. Это главное. Однако. Руки трясутся. Я не могу удержать в руках телефон. Я не могу сообразить какие кнопки нажимать. Вся информация в ту же секунду вылетела у меня из головы. — Так больно… — шепотом произносишь ты. А я как дурак повторяю: «Потерпи, Том. Черт, прошу, потерпи. Потерпи. Только потерпи…» Машинально я набираю какой-то номер. Шум в ушах перебивает голос в трубке — я ничего не слышу. Я только ору адрес, я только называю невпопад твои показатели: «Пульс есть. Дышит. Больно. Ему больно, но он дышит». И так до тех пор, пока я не понимаю — в трубке одни гудки. — Кай, — как будто вакуумная подушка лопается, и помимо глухих ударов капель о землю, я слышу твой голос. — В груди… Там так больно… Слезы сами текут, не переставая. Я не осознаю ситуации. Я повторяю «все будет хорошо», но словно сам в это не верю. Тревога, томившаяся во мне, словно бы беспочвенная, оказалась оправданной. Я больше всего в жизни теперь боялся за тебя… — Прошу, сделай что-то, — ты говоришь обрывисто, тихо. Мне приходится наклоняться, чтобы услышать. Но все, что я могу — это накрыть тебя своей курткой. Как молитву «все будет хорошо». Как одну из заповедей «только потерпи». Как самое главное и святое «Том, держись. Все что угодно, только держись». — Кай, — каждое произношение моего имени твоими губами снова и снова доводит меня до истерики. До чертовой паники. — Кай, послушай… Дыхание сперло. Как удар по дых, как твердая хватка за глотку… — Я любил тебя, правда… — Нет, нет, нет! — Я поднимаю твою голову. Я не дам тебе умереть. Что за шутка. Где хоть кто-нибудь?! — Не смей, не смей переставать бороться с болью! — Прости, но я не могу. — Можешь! — Не плачь больше… Звук твоего голоса перебивает скрип тормозов. Из машины показывается дядя. Это ему я звонил. Как самому ближайшему родственнику-врачу. Он подскакивает в одно мгновение, хватая твою руку, проверяя пульс. — Черт возьми, Кай! Как ты мог это допустить?! Какого черта он вообще под дождем делал?! Бегом в машину! Быстро! Он берет тебя на руки. Он кладет тебя на заднее сидение, головой мне на колени. Машина трогается, как сумасшедшая. Она игнорирует красный свет и пешеходов. И правильно… Слава Богу, дядя — не мать, не будет стоять на светофорах и рассуждать о ненависти к нам. Самое главное — ты дышишь. Ты все еще дышишь. И пока ты дышишь — я не дам тебе умереть. Просто не дам умереть. Том…