Нас сделали братьями по ошибке

Когда дверь больницы за нами захлопнулась, дядя тут же закричал, что требуется операционная. Я тупо следовал за вами. Белая плитка, белые стены, белые халаты. Так много белого, что меня внезапно начало тошнить. Все словно сразу засуетились. К дядя все обращаются на Вы, советуются, кого взять в ассистенты, спрашивают, кого ему угодно видеть на операции. А я стою рядом и только дергаю его за рукав, умоляя быстрее идти и сделать то, что нужно, спасти тебя. — Послушай, Кай, — говорит дядя, глядя куда-то за меня, — Том только во втором списке, понимаешь? Ты знаешь, что такое «второй список»? Я мотаю головой, как болванчик. — Ну естественно, — дядя проговаривает это, закатывая глаза. И правильно. Умен из нас только ты. — Тому нужна пересадка, понимаешь? Это когда сердце одного человека пересаживают другому. — Это я понимаю, ну! — Так вот людей с потребностью в пересадке — десятки, сотни даже. А сердец катастрофически мало. Том во втором списке, попадают на операцию только люди из первого. Конечно, в сложившейся ситуации, мы переводим его в первый список, но здесь лежат люди и по нескольку дней в реанимации с одной только потребностью — чужое сердце. Так что не факт, что Том получит его вовремя… А дальше пошли стандартные фраза типа «мы сделаем все возможное», «не переживай раньше времени», «тебе нужно поспать», «звони матери»… — Пока он будет в реанимации, мы поддержим его жизнеспособность. Но если его сердечная мышца откажется качать кровь, а сердца не будет — тогда… Слух. Как будто он меня подводит. Списки, сердца, палаты, жизни… Господи, как просто. Сердце либо есть, либо его нет. Обычные люди, обычные смерти. Кто-то погибает, кто-то убивает себя намеренно… Кому-то это сердце ни к чему. Кому-то не хочется его иметь. Кто-то имеет его незаслуженно… Сколько людей сейчас совершают попытку самоубийства? Сколько умирают от удушения? Сколько людей теряют то, что так нужно нам сейчас?.. — Ну же! — собственный голос, словно у полоумного, даже мне разъедает уши. — Сделай, черт тебя возьми, что-то! — злость почти на границе. Словно сорвавшись с цепи, ухватиться за воротник дяди, встряхнуть его. — Сделай! Сделай! Сделай, ты же доктор!.. И сойти на рыдания и нытье. — Заплати, кому надо! Убей, если надо! Достань ему сердце! — Угомонись! — дядя резко хватает меня за руки, прижимая к стене, нависая надо мной огромной тучей отказа. — Я делаю все, чтобы его спасти! Все! Так что позвони своей чертовой матери! Резко отступает. А меня, словно молнией, озаряет: — Мы же близнецы. Возьми мое сердце. Давай. У нас одинаковая группа крови, это же возможно! Он хмурится, отчего-то напрягается. — Донором сердца можно стать только с двадцати одного года, согласно законодательству. Если мы возьмем твое сердце просто так, меня посадят, а также и всю команду врачей. Не толкай меня на преступление, парень… — А если я совершу самоубийство? Если мое сердце будет биться, но я сам буду при смерти? — Не неси ерунды. Если твое сердце будет биться — тебя значит возможно спасти. И тебя спасут. Или же, судя по вашей наследственности, сдохнешь ты раньше, чем поймешь, что тебе осталось недолго. Пустая смерть. Как тебе? Так ты хочешь спасти брата?! — Но должен же быть выход! Руки сами сжимают волосы, ноги сами подкашиваются. Как будто из меня резко выдернули хребет, безвольным телом я съезжаю по стене, заливаясь глухим криком. Ни один звук не вырывается из моего горла. Но до чего же много их в моей голове! — Ну-ну, — говорит дядя, кладя руку мне на голову, но тут же убирая. — Прекрати. Позвони матери, дальше будем ждать… Но все эти слова смешиваются в какую-то кашу. Все вокруг становится неразберихой. Я начинаю ощущать себя прокаженным, от которого все шарахаются. Словно больной чумой, я сижу на полу больницы, но ни одна душа не может мне помочь. Сердце. Сколько оно стоит? Сколько стоит, собственно, моя жизнь, если я даже не могу попытаться спасти тебя? Он говорит: «бессмысленная смерть», но если не попытаться… Разве тогда я смогу полностью все испробовать, чтобы тебя спасти? Разве, если мое сердце все-таки выдержит и сможет прослужить тебе еще какое-то время, смерть будет бессмысленной? А если у меня не получится, и твоя очередь не наступит, то… Не так уж и страшно сознавать себя будущим трупом. Белые халаты снуют туда-сюда. Люди бегают, люди беспокоятся. Все, за все, за каждую никчемную душонку в этой больнице. И никто, кроме меня, — за твою. Жизнь, словно выскальзывая из моих рук, заставляет содрогаться в беспомощных рыданиях, которые бесят еще больше, которые доводят до бешенства. Мать не берет трубку. Она не берет ее и через полчаса. И через час. Весь час, не зная покоя, вдоль по больнице, я пытаюсь успокоиться, ходя из угла в угол. Пытаюсь найти решение. Я, черт тебя возьми, не врач. Я в этом не разбираюсь. Ты бы знал, что делать. Ты всегда знал! Всегда знал, вашу мать, что к чему! Но… И я знаю. Знаю выход, способ, решение. Пусть это решение не дастся мне легко, пусть это фактически невозможно. И шансов на спасение практически нет… — Где можно взять перочинный нож или что-то такое? — я спрашиваю у медсестры, что сидит в том же коридоре, по которому я ходил. — Ну, у уборщиков все это есть. А зачем вам? — Дядя попросил взять. Не может открыть коньяк, — произношу я, но всем телом ощущаю, как ужасно я выгляжу. — У уборщиков точно есть. С вами точно все в порядке? — Разумеется, — наверное, моему спокойствию позавидовал бы любой. — Глаза стеклянные, вид растрепанный… Вы давно не спали? — У меня… Брат в реанимации. — О, — произносит она своим маленьким ртом. — Сочувствую. — Я пойду, — говорю. — Может, выпью, полегчает. Она провожает меня взглядом, мол, «какой выпью? Ты же еще ребенок». А коридоры будто расступаются передо мной. И каждый мой шаг — это сломанный позвонок, держащий чью-то слабую шею. Каждый новый шаг — это двойственная точка. С одной стороны — мой путь подходит к концу, с другой — твой начинается заново. Каждый мой шаг замедляется, становится длинным, невосполнимым, как все проведенные с тобой минуты. Как каждая секунда общего смеха или просто улыбок. Как будто я уже все забыл. И каждый мой новый шаг — это еще минус некоторое количество сантиметров до нирваны. Ступеньки, поворот налево. Я знаю, куда идти. Знаю, где все эти подсобки уборщиков. Знаю эту больницу, в которой работает дядя, как свой дом. Только не знаю, почему вся эта белизна, от которой меня так тошнит, должна стать мне последним приютом. Наверное, гораздо страшнее умереть бессмысленно, без причины, случайно, в одиночестве. Знаешь, наверное, это ужасно — смерть в одиночестве. Однако теперь я не боюсь этого. С недавних пор я больше не могу быть одиноким. Ты же понимаешь почему, да?.. Серый прямоугольник в стене — дверь. Через пару кабинетов — мой дядя. На двери вывеска «уборщик». Я знаю, как открываются эти двери — обычный щелчок скрепкой в замке с нажимом чуть влево. Вся эта китайская блажь… Однажды мы говорили с тобой о смерти. Кажется, совсем недавно. Уже осенью. Ночью. Кажется, ты был напуган. Говорил, что мучительная смерть — это худшее, что может случиться в последние минуты человеческой жизни. Однако ты также сказал, что сердце останавливается медленно, как бы продлевая мучения. Что мышца сокращается медленнее, но сокращается. Что это может длиться от двадцати минут до нескольких часов. И все это время ты будешь чувствовать боль… Сплошную, преодолимую только смертью, боль. Такими способами самоубийства являются, например, вскрытие вен (разумеется, не вдоль; разумеется, не до морга) или… Ты говорил что-то еще, но в любом случае, потом я уже не слушал. Я знаю, ты всегда боялся смерти; боялся, что за порогом действительности ничего нет, что ты обречен. Хотел жить, потому что, пусть даже и под давлением, но жизнь ты любил. В этой каморке куча хлама. Пластиковые стаканчики, швабры, болты… Зачем все это уборщику? Словно слепой я трогаю все предметы, стараясь запомнить как можно больше. Знаешь, мне тоже страшно. Но страх мой отступает перед возможностью тебе помочь. Что-то острое… Должно быть, подойдет и отвертка? Она маленькая. Ничего большего я здесь не нашел. Глубокий вдох. Что может быть проще — расковырять себе руку? Ладони потеют, пот проступает и на лбу. Аккуратно касаюсь кончиком отвертки своего запястья и внезапно вспоминаю: чтобы мое сердце не отдали кому-нибудь не тому, нужно написать записку… Где теперь взять листик? Где взять ручку? Меньше всего на свете я хочу, чтобы моя смерть была полезна кому-нибудь другому. Выбравшись из этой каморки я быстро пробежал в кабинет дяди. Темно, не заперто. Я хватаю первый попавшийся лист, ручку. Главное — чтобы никто не узнал. Я не стану включать свет в его кабинете, чтобы не привлекать внимания. В свете телефона я пишу что-то глупое… Наверное, все перед глубоким страхом ощущения смерти начинают говорить глупости: «Отдай моё сердце Тому». И это вместо того, чтобы написать, что я умираю намеренно, что я хочу, чтобы никого не винили… И это вместо жизни… Судьба не совсем справедлива. Чуть что дала — сразу забирает. На листок капает моя собственная слеза. Если я буду разводить сопли, то это займет много времени… Только сделав шаг в сторону, я тут же падаю на пол, скрываясь в тени стола — дверь с грохотом открылась, в кабинет залетел мой дядя, затащив кого-то с собой (постороннее тяжелое дыхание, но очевидно — женское). — Ты думаешь, — говорит от громким шепотом, но явно злясь, — что ты можешь себе позволить так говорить при других?! — П-прости, — отвечает женщина. — Но черт! Я думала, сердца действительно нет! — Да все есть, Господи! От этой фразы меня пробирает, словно током прошибло все мое тело и мозг. Я готов вскочить, закричать и обрадоваться. Но тело не двигается. Ноги отказываются напрягаться и со следующей репликой я понимаю, что не зря: — Значит так, — говорит дядя, — чтобы больше ни слова о нашем плане, ясно? — Ясно, — обиженно отвечает женщина. — Пойду скажу, чтобы сердце не направляли в палату Тома. — Да, и побыстрее. Ему восемнадцать уже через неделю. Допустишь, чтобы сердце было направленно в его палату — не увидишь ни денег от наследства, ни США, поняла? Дух перехватывает. Сквозной спазм перехватил горло и от удивления я открыл рот. Еще секунду и я сильнее сжал листок. Еще секунду, и Тому не дадут сердце. Нельзя. Нельзя этого допустить. Со всей быстротой, на которую я способен, я вскакиваю из своей засады, но в этот же миг дверь хлопает и отзвуком глухого взрыва в моем мозгу отдается звук прокручивающегося замка. Через весь кабинет, в дверь всем телом. Не своим голосом. Нечленораздельно. Просто орать, чтобы меня кто услышал. Руки дрожат. В голове почти пусто. Есть только один импульс: «сердце есть, сердце есть». И его намеренно не отдадут Тому. Ненависть, как последняя сука, сжала мое горло, заставляя хрипеть. Дверь по-прежнему закрыта. За ней по-прежнему никто не ходит. Мои руки достают телефон и тут же его роняют. С огромным трудом я набираю мать, которая, черт ее возьми, не берет гребанную трубку! Я вызываю ее, я вызываю дядю. В итоге я вызываю неотложку. — Сердце! Тому, человеку в списке нуждающихся в доноре сердца, не хотят отдавать сердце! А оно есть! Я ору в трубку диспетчеру неотложки, словно я двинулся. — Молодой человек, это не наша компетенция, — говорит диспетчер. — Если сердце не отдают, значит, есть более нуждающийся. — Нет более нуждающихся! Мой дядя! Он намеренно! Он убьет человека намеренно! Он знает, что сердце есть и может предоставить пациенту это сердце! Но у него масса причин, чтобы этого не делать. — Молодой человек, — снова слышу я. — Молодой человек… И это последнее слово растягивается во мне резиной, смолой, словно патока течет. Я понимаю, что кричу и не контролирую себя. Понимаю, что руки дрожат неестественно сильно. Что глаза, вероятно, красные, а голос истеричный. Понимаю, что перенервничал, что не ел, что измотан. Но я не понимаю, почему именно сейчас мое тело теряет твердость. И как будто в пучину непроницаемой темноты, я погружаюсь в обморок. Еще несколько секунд я просто кричу, ударяясь всем телом в дверь, слушая, как меня успокаивает ненормальный диспетчер неотложки. Но сознания больше нет. Я не понимаю, что происходит… Не понимаю, почему мы братья. Почему все дерьмо случается именно с нами. Почему сегодня есть сердце, а этот «добрый дядя» решил, что та чертова вакцина и все это биологическое наследие дороже твоей жизни. Мир ужасен. Мир ненормален. Я ненавижу его. Ненавижу мать, не берущую трубку. Ненавижу дядю-алчного урода. Ненавижу себя за то, что теряю сознание, позволяя тебе умирать; за то, что не могу выбраться из этого конченного кабинета и спасти тебя хоть как-то. В мире ежедневно умирают тысячи людей, а десятки тысяч рождаются. В стране каждый день кто-то сбрасывается с крыши, травится ядом или алкоголем. В этой больнице каждую минуту какой-нибудь врач совершает добро. Жизнь идет своим чередом, не делая пауз. Другое дело, когда это я — сплошная пауза. Голова отключается медленно, совсем не думая. Когда я полностью провалился в темноту, слышен был только бесконечно громкий звон. Он отдалялся, отдалялся, отдалялся… Пока окончательно не иссяк. А затем было время. Очень много времени. И в какой-то момент я ощутил себя оторванным. Вернее, словно от меня что-то оторвали. Как будто плоть, часть души, сознание разом меня покинули. Словно тебе отрезают руку, а обезболивающего так и не дали. И когда среди темноты я вдруг ощутил, словно из меня вырвали сердце, я точно знал — больше тебя нет.