Нас сделали братьями по ошибке

Что ты чувствовал, когда понял: этот вздох последний? Просил ли острочки? Правда ли, что связь близнецов такая крепкая и тесная, что я упал в обморок именно в тот момент, когда твоя душа покинула тело? Где ты был, Том?.. «Балбес, больше мы тебя в обиду не дадим», — одна твоя рука ворошит мои волосы, другая — сжимает мою шею. Я пытаюсь выбраться, корчусь и ворчу, что ты меня задушишь. Ты смеешься, веселишься, хохочешь до спазмов в животе. Блик света проникает под закрытые веки. Вырванное из меня приходит внутрь, и… — Проснулся, черт тебя возьми! Истеричный вопль моей матери отдается звоном в голове. Он резко встряхивает меня, из-за чего еще сонное сознание идет кругом, в котором все цвета смазываются, и я не понимаю, что происходит. Кто-то просит ее успокоиться. Кто-то говорит, что нас оставят наедине, если она перестанет меня тормошить. Она говорит, что все будет хорошо, и тогда я открываю глаза. Белая комната этой же больницы. За окном спокойно светит солнце, проникая сквозь прожилки кленовых листьев, заливая комнату странным оранжевым свечением. Напротив моей кровати (а я чувствую, как у меня из вены торчит игла капельницы) садится мама, с огромными мешками под глазами, с заплаканным и злым лицом. — Я не хочу тебя слушать, Кай, — произносит она. Хорошее начало. Однако, я чувствую, что бесконечно торможу. — Твой брат умер. Он умер двадцать часов назад. Все это чертово время ты спал! — она срывается на крик, но успокаивается. — Твой дядя говорит, что у тебя нервный срыв, но ему-то что… Он уже улетел. Пока ты спал, он собрался и прямым рейсом двинул в Штаты. Вот что забавно, Кай: почему ты не нашел меня? Почему ты, Кай, не сказал, что Тому настолько плохо? В последнее время вы сдружились до такой степени, что ты мог почувствовать это и на расстоянии! — Я звонил тебе! — возмущенно произношу я настолько громко, насколько могу. — Это ты трубку не брала! Где ты шлялась?! — выплевываю слова, как желчь. — Ты ненавидела нас! Ты ведь сама мне это сказала! Удивлена, что все деньги достались нашему дяде?! — и в эту секунду меня настигают воспоминания. — Боже, мама, — и слезы, как будто они сами по себе, начинают литься из моих глаз. — Прошу тебя, поверь мне хотя бы сейчас! Когда я там сидел, в его кабинете, я слышал, что сердце было! Черт, он просто намеренно его убил! Мама! Но мама ушла в себя. — Не неси ерунды, Кай. Этой пурге никто не поверит. Первое: в тот день никому не делали пересадки. Второе: никто в этот день не поступал донором. Третье: у твоего дяди идеальная репутация, в свое время он сделал все, чтобы именно Томас был первым наследником. — Да ведь существуют черные рынки, мама! Существует столько возможностей, столько причин! Почему ты отказываешься мне верить?! — я почти спрыгиваю с кровати, хватая ее за плечи. Не могу сдержаться, чтобы не плеваться во время криков. Я выгляжу взбешенным и дерганным. На, мама, получи. Еще немного, и я забуду про собственное достоинство и убью тебя, мою мать и женщину, за то, что ты ненавидела его, моего брата. В палату влетают несколько медбратов. Меня оттаскивают, но силы не применяют. Вполне спокойно вкалывают успокоительное и заботливо укладывают на кровать, пока я ору ей что-то. — Тома больше нет, — говорит она, утирая глаза. — Все дела будет улаживать твой дядя. На мне остается только моя работа. Наконец-то все кончено с линией вашего отца… Я не буду тебя держать, если ты захочешь, Кай, уйти от меня. Я знаю, что была плохой матерью. Но я жалею только об одном — что позволила твоему папе подарить мне две его копий. И я снова погряз в пучине, в которой видел твое лицо, но не мог достать руками; в которой слышал стук твоего сердца повсюду, как звон колоколов. Я чувствую, что ты здесь, что ты со мной. Но я не чувствую себя, Том. *** День сменяет ночь, а ночь день не первый миллиард лет. Кислород поступает в легкие, но выходит углекислый газ. Я сгибаю руку, но разгибаю с болью в ней. Каждый рассвет я засыпаю, а каждый вечер я просыпаюсь с намоченной слюнями подушкой. Мои стены — мои плоты, за которые я цепляюсь, чтобы не утонуть. Точками все, точками невидимок на всех стенах — твои фото, заключения, выписки, следствие, свидетельства, фотографии нашего дяди, который очень здорово развлекается сейчас в Штатах, со своей новой подружкой. Сначала я даже пробовал играть в сраного детектива. В сыщика, ведь кто захочет бороться против одного из самых мощных умов современности? Может, конспекты отца и могли помочь найти человечеству таблетку от рака или инъекцию от СПИДа, но я бы отдал миллионы людей в жертву этому раку и СПИДу, чтобы ты вернулся. Я уже давно не мыл голову и не стригся. Волосы отрасли еще длиннее. Так, что можно делать самое пантовое рокерское движение - мотание головой. Я думаю об этом, если встречаю свое отражение в глянцевой поверхности микроволновки. Есть все же приходится. В самые первые дни, когда мне только исполнилось восемнадцать, когда я столбом стоял над каменной плитой с твоим именем, когда не вставал с кровати целый месяц… В самые первые дни я еще ел нормально. С тех пор многое изменилось: с женщиной, меня родившей, я больше оставаться не мог. Взял все накопленное и мне положенное, снял квартиру на год вперед, купил принтер и невидимки, и все печатал-печатал-печатал… Я провел целое расследование в доказательство того, что ты был убит. И знаешь, что из этого получилось? Ничего. Меня и слушать не стали. Теперь я просыпаюсь только тогда, когда уже не могу засыпать. У меня откровенная гиперсомния, я могу спать от двенадцати до восемнадцати часов каждый день. В этой съемной квартире почти нет мебели и телевизора. Я живу на деньги, которые еще остались. Я не рассчитывал прожить весь год, на который снял эту конуру… Теперь, утерев свои слюни с подушки, которая валяется на матраце на полу, я встаю и иду греть прекрасный завтрак. Пластиковая тарелка, в которую брошена лапша быстрого приготовления, залитая сырой водой. И чашка крепкого кофе. Ты бы меня убил, увидь рацион моего питания. Иногда я сутками не ем. Очень часто болит желудок. Я стал настолько худ, что приходится пробивать новые дырки в ремнях. Хотя… Одежда мне толком не нужна. За окном закат. Красный, как будто я в Индии. И сразу почему-то чувствуется запах песка. Глаза закрываются. Твой образ. Было ведь много песка. И моря тоже. Твои постоянные шутки над моими волосами, которые ты называл патлами. Тупые браслеты из ракушек, мол, ведь мы все равно еще не взрослые дядьки, можем себе позволить побаловаться. «Не вреди себе, Кай», — когда я пытался съесть на спор ведро мидий. «Не вреди себе, Кай», — с противоположной стороны стола. Зрачки врозь. Дыхание — сбитый прицел. Когда колотит, но я не хочу открывать глаза. Открыть их - значит понять, что нет тебя напротив меня. Я лучше сойду с ума в своей закрытой комнате. В своих четырех стенах. С лапшой. Господи, как я ненавижу тебя. В ложку капают соленые капельки моих переживаний. Почти год прошел, мне теперь на все класть. Плакать — не мужское занятие? Я бы показал человеку, который это сказал, свой тощий средний палец и разрыдался бы еще сильнее. Моя мать, наверное, даже и не думала мне звонить. Мой дядя даже и не думает, что я все слышал и все знаю? Ведь никакого намека на это нет. Он даже не боится, он не пытался заискивать… Черт. Каждый чертов день я думаю об одном и том же. О тебе. О тебе. Как о Боге думают фанатики, так я думаю о тебе. Худшее, что могло со мной случиться — событие, все же произошедшее год назад. «Не стань целью собственного самоуничтожения», — откуда-то сверху. Руки к ушам. Зажать их. Не дать волю галлюцинациям мной завладеть. Я даже не уверен, что это и правда миражи. Может, я просто хочу их видеть. Видеть тебя в них. Чтобы знать, после смерти ничего не кончается, после смерти — начало нового, возрождение, перерождение. Так лучше. И я бы хотел стать деревом. Честно. Стоять нерушимым толстым столбом посреди какого-нибудь парка. Я бы терпел издевательства влюбленных и собак. Но я бы был вечным, спокойным, выносливым. Я не хочу быть собой. Не в этой жизни. И я снова плетусь внутрь своей берлоги, комнаты. Каждый день я провожу сидя, прижавшись спиной к батарее, я смотрю на противоположную мне стену, смотрю на все фотографии, приделанные к поверхности, на все распечатки газет и просто статей… Я смотрю и не могу понять: почему именно с нами? Были ли мы братьями по ошибке? Снова и снова я возвращаюсь в дни, когда я был собой. И правда, выйдешь один раз из себя, когда возвращаешься — совершенно не то. Нечто касается моей руки. Дергает за рукав. «Привет, Кай», — говорит облако, которое норовит принять твою форму. — Привет, мое безумие. Я уже сошел с ума или только на пути? Мне отвечают: «Не валяй дурака, Кай», — почти как ты. И снова — руки к ушам. Лишь бы не слышать этого знакомого голоса. Ты был почти моей копией… Мы были одинаковыми на лицо, а теперь я слышу фантомный голос и не то радуюсь, не то боюсь так и умереть здесь от голода и сумасшествия. «Кай!», — настойчиво повторяется голос. И я непроизвольно иду на контакт с этим голосом. Спрашиваю: «Что?» «Да капчто, черт! — недовольно выдает голос такие детские отмазки. Как ты в свое время. — Прекрати, пожалуйста, себя убивать». И мне хочется объяснить голосу, что я уже очень давно умер. Очень и очень давно. Что существует только непримечательная оболочка да кусочек в три на четыре метра в этом мире, что еще помнит меня. И мне хочется объяснить голосу, что я больше не вижу смысла продолжать себе "не вредить". И мне так хочется объяснить, что когда уходят самые важные, все остальное уходит вместе с ними. «Пожалуйста», — говорит голос. И я резко открываю глаза. Прямой взгляд. И это теперь наверняка галлюцинация. Мое лицо в твоих руках. И только мне хочется сказать, что я сошел с ума, я вновь ощущаю это теплое касание твоих губ. Как будто не было этого года, каменной плиты, неотложек, врачей, смерти… Ничего не было. «Вдохни, Кай», — говорит голос. И я резко распахиваю глаза. Комната вновь оказывается пустой. Раньше меня донимал даже звук тиканья часов, а теперь я бы всю жизнь отдал за то, чтобы хоть что-то мне сейчас напомнило о том, что я не один… Я поворачиваю голову, заглядывая в окно. Очередной мираж. До чего же, мать вашу, прекрасны эти галлюцинации иногда бывают. Так бы все оставшееся время прожил. Из отражающего окна на меня смотрит… урод, если быть мягким. Мои слипшиеся жирные волосы, неумытое лицо с закисшими глазами, я чувствую неприятный вкус во рту. Таких людей нужно приводить в себя. Ну же, слышите, кто-нибудь, приведи меня в себя! Спаси меня! Разбуди меня! Я больше не могу! Ярость, которая накатывает на меня от дикого бессилия перед таким сильным миром, заставляет кидаться на стену и неистово орать во все горло, продирая его лезвиями крика изнутри. Срывать все. Срывать. Срывать. В урну. Подальше. Все эти фотографии. Все эти вырезки. Все мое никчемное расследование. Все это — к черту! Руки сами лихорадочными движениями срывают каждый клочок бумаги, который я так отчаянно сюда прибивал. Кое-где вбитые гвозди, которые я пытаюсь отодрать своими руками. Вон. К черту. Гори все в аду. Кончики пальцев уже измазаны кровью, поколоты булавками, порезаны острыми краями бумаги. И бессилие. Я падаю на колени, зажимая голову рукой. Как же она у меня болит. Вокруг сорванные листы и фото… Вокруг хлам и хаос. Вокруг меня нет ничего. Я один в центре беспросветной темноты. Я не выкину твои фото, Том. Это была всего лишь минутная паника. Истерика. Каких было тысячи. Всего лишь увидеть миражом твое лицо и окончательно свихнуться. Полностью в моем стиле. «Кай… Я повсюду» Голос. Внутри моей головы. Как от тебя избавиться? Да и хочу ли я, убитый временем и мыслями, избавляться от последнего связующего меня с этим миром?.. Но чувство, будто что-то внутри бесповоротно отмерло, не покидает меня. Такое случается с людьми, когда они доходят до точки невозврата. Когда они идут, вымотанные и изможденные, и доходят до каменной стены, которую не в силах преодолеть. И тогда они, сжав зубы, поворачивают назад. Потому что знают, что за стеной обрыв, и ничего нет. И они идут обратно, по старым тропам, по дорогам, которые уже были пройдены ради одной цели — набить морду тому лжецу, который послал их по этому пути. И бедный тот, кто был советчиком. Я чувствую, как от кончиков пальцев ног и вплоть до горла меня пробираю токовые спазмы. Будто я занемел всем телом, а теперь отхожу. И внутри только одно желание: надавать по морде моему дяде. Иногда идея пробирается в независимости от твоих желаний. Я никогда не был мстительным, но я готов ручиться: если бы я мог сейчас застрелить своего дядю за то, что он сделал — я бы выпустил все пули в его жирную злую морду. Впервые за почти год я встаю прямо. Потягиваюсь, хрустя костями. Теперь держать спину прямой и твердой задание почти не реальное — очень болит. Но больше я не могу. Не могу спокойно сидеть. Я и без того слишком долго ждал… Прости, Том. Ты мертв. Как ни взгляни: тебя больше нет. Только внутри меня. И этого хватит, чтобы воспрять. Чтобы привести себя в чувство, мне нужна ванна. До краев холодной водой. Встряску организму. Дрожь в зубах. Да так громко, что хочется зажать уши. И дальше. Под воду с головой. Пробирает до костей. Мне давно не было так холодно. Как будто залпом выпил литр чуть подтаявшего льда. Приходится разбавлять почти закончившийся шампунь водой, чтобы помыть мои грязные… патлы. Какое все-таки слово. Как будто с твоего языка снято. Когда дело гигиены окончено, воин во мне почти умирает. Наверное, мне просто нужно совершенно много отчаянья, чтобы хотя бы помыться. Я часто вспоминаю свой последний разговор со своей матерью в больнице. И думаю, если даже мать не стала меня слушать, значит, вероятно, никто не станет… С этими мыслями мне приходится убирать то, что я сорвал со стены. Несколько твоих фото полностью разорваны. Склеить нечем. Обида почти душит меня. Но… Я снова вспоминаю, что ты — это только лишь фантом, игра моего воображения. Милый, милый Том. Я бы очень хотел верить в то, что ты где-то жив. Возможно, не в нашей реальности. Возможно, недоступный мне, но жив. «Все в порядке», — говорит голос. И почему-то я знаю, что голос этой фразой со мной прощается. Я вдыхаю глубже. Пока борец во мне родился и не умер — нужно действовать. Еще бы знать как. И если это была не судьба, то я не знаю как это описать. В следующую же секунду после того, как я поднялся с пола, в дверь позвонили. Я весь напрягся. Кто мог знать, где я живу? Ко мне ли? И не закончится ли моя месть, не успев начаться? Я осторожно, как лис во время охоты, подхожу к двери, заглядывая в глазок. За ним стоит девушка с темными волосами. Короткая стрижка. Кожаная куртка. Рюкзак. Стоит ли мне бояться девушки? Впрочем… Мне нечего больше терять. Ведь ты всегда со мной, да, Том? Я резко распахиваю двери, и она, ни секунды не задумываясь, выдает: — Ну и вонище же у тебя, Кай!