Нас сделали братьями по ошибке

— Волосенки мокрые, дрожишь… Ты что, ледяной душ принимал? Ее беззаботный тон и легкая усмешка на губах не дают мне сказать и слова. Я остолбенел от такой простоты. Тем временем ее голова, что едва доходила мне до подбородка, пронеслась мимо меня. Она важно осматривалась, как будто здесь жить собралась. Естественно, паралич шока меня отпустил, и я еле выдавил: — Кто ты? — Я? — она повернулась, сложив руки, как делают это высокопоставленные лица. — Пришла тебя спасти. На самом деле я думала, что ты уже давно здесь висишь в петле или умер, источая кровь из открытой вены… Но Том был прав. Критический срок ты выдержал. Одно упоминание твоего имени заставляет насупиться, нахмуриться, напыжиться. Отчего-то я реагирую на нее как на чуму. Ее синие тени на глазах добавляют загадочности, а тонкие губы и стиль речи чем-то напоминают твои. И на следующий вопрос, что все это значит, она проводит меня в мою же кухню и садится напротив. Ничего не понимаю. Я бегло оглядываюсь, не снимает ли меня кто. Последний разговор с человеком был у меня, наверное, больше месяца назад. А теперь она открывает окно, чтобы проветрить комнату. Это заставляет напрячься. И я бы выгнал эту нахалку уже давно… Но она сказала «Том был прав», а, значит, я должен ее выслушать. — Ну! — не выдерживаю, потому что она никак не может начать говорить, все ходя по комнате и заглядывая в ящики в поисках чая. — Чая нет, только кофе. Налей уже себе и начни говорить! Иначе какого хрена я тебя здесь терплю?! — Очень дерзко, как на утопающего, — ехидно сообщает она, все-таки усаживаясь напротив. — Ты, Кай, все понял верно. Я расскажу тебе о Томе. Впрочем, знаешь, я всегда догадывалась, что в нем что-то не так… Были у него эти наклонности… Но когда я узнала, что он со своим братом…. — Пошла вон, — ни секунды не раздумывая, я выдаю ей это. Не знаю зачем, она ведь ничего толком не сказала. Тем более, мне нужно узнать что-то о тебе. Но если эта дура решила смеяться над нами, то… — Ты не понял, — более сдержанно произносит девушка. — Мне все равно. Вернее, это просто не мое дело. Но я была готова к эксцентричности. Ладно-ладно, — она хлопает в ладоши. — По порядку, Кай, по порядку. Я — лучший друг твоего брата. Как ни странно, мое имя Кая. Вот такой курьезный каламбур. — У Тома была небогатая фантазия, — улыбаюсь, потому что эта девушка заставила меня вспомнить самое теплое, что есть во мне — твои глупые привычки и странности. — Но почему я о тебе не знаю? — Потому что Том предусмотрительный? — ни то спрашивает, ни то утверждает она. И взгляд становится холодным. Заставляет стать серьезным. — Год назад, когда ты корпел над своими лекциями и чертежами, Том целыми днями проводил в больнице твоего дяди, в лабораториях, наблюдая с другими врачами реальных пациентов, как ассистент. Я только-только устроилась туда в качестве анестезиолога. Мне 28, — с улыбкой говорит она. Знает же, что выглядит не старше 22-23 лет. Но все мои мышцы становятся как дерево — напряженными, как будто еще секунда, и все они сломаются. Нервное напряжение доходит до апогея. Почему-то я готовлюсь к еще более худшему. Хотя, куда уж хуже, правда?.. — Когда я проработала первый месяц в той больнице, ко мне в дверь постучали и вошел молоденький паренек, темненький такой, темноглазый. Симпатичный. И это был Том. Он очень вежливо попросил присутствовать на нескольких операциях и рассказать ему подробнее о всех процессах, которые мне приходилось выполнять по роду службы. Естественно, я согласилась, как только услышала, что это племянник хозяина этой клиники, — ее голос был нервно-возбужденный, как будто она рассказывала об опасном приключении. — Мы «проработали» в тандеме около двух недель, и — могу тебе поклясться! — я не сказала ему ничего нового. Он внимательно слушал, что-то даже записывал. Но как только я подпускала его к человеку, заикалась о том, как дозировать препараты, он перебивал меня и заканчивал правильным ответом. Я видела, как он работает с другими врачами. Я не знала, сколько ему лет, но я была уверенна — я не видела никого более способного, чем он. Том как будто заранее знал, как в человеке развивается болезнь, как реагируют органы на все виды заражений. Как будто он видел людей без кожи. Я не знала, зачем ему это… Но однажды у нас был пациент, который был таким же загадочным, как пациенты доктора Хауса. Мы никак не могли понять, что с ним. Ни один препарат ему не помогал. Никакие комбинации. Как только мы приписывали ему какое-то заболевание, появлялся новый симптом, который это заболевание исключал. И так довольно много раз. Пока твой брат, черт бы побрал его умную голову, не подкинул мне одну книгу с заболеваниями, где в середине было красным обведено верное название. Признаться честно, я о таком никогда не слышала… Но это не так важно. Пациент, кстати, все равно умер. Старик был. Но это не меняет дела. Мне тогда весьма значительную премию выписали, половину из которой я отдала Тому. Знаешь ли, он даже не препирался, как делают это все вежливые люди, мол, нет, не надо, я из чистых совестных побуждений. Нет. Он сухо взял деньги. Хотя их у него было в избытке. Ведь у вас не бедная семья. Так мы завязали крепкое знакомство. Тогда я подумала, что он определенно какой-то гей или нечто в этом роде. Как будто это было видно по лицу, — она хихикнула. — Затем я узнала, что ему всего-то без малого восемнадцать. И была крайне — я подчеркиваю — крайне удивлена. Мы проводили целые дни, обсуждая медицину. Из всего того времени я узнала, что его готовят уже очень давно к получению какого-то супернаследства. Единственное, что он объяснил невнятно — что именно было там. Но как я теперь вижу — все наработки твоего отца твой дядя удачно просрал. Словом, он рассказал о предмете своей награды весьма туманно. Однако, весьма четко рассказал другое: оказалось, что его мать (ну и твоя соответственно) всегда была бесплодной. А твой отец, ни то чудо-ученый, ни то Бог, доэксперементировался с ней до того, что она забеременела. Причем все ее тело, особенно матка, отторгала оба плода. Не знаю, как у вашего старика получилось, но в итоге родились два мальчика, хотя и с осложнениями для вашей матери. Но, ты знаешь, гении долго не живут. И Том добавил, что отец умер своей смертью. Он как-то особо заострил на этом внимание. И я не поняла — почему… А затем он рассказал, что твой (и его соответственно) дядя — огромный и склочный жмот, а ко всему вообще сволочь и падла. Том говорил, что у него есть какая-то любовница, но я вообще не поняла, кто это. — Моя мать? — с кривой улыбкой спросил я, ибо теперь мне это стало очевидным. — Ну, как я поняла, они давно были с ней вместе. Но не суть. Однажды вечером в мой кабинет пришел Том и сказал, что ему срочно требуется помощь. Я уже знала о том, что вы, ребята, вместе. И видела, что он беспокоится именно за тебя. Знаешь, когда мое имя называли, его аж дергало. Я знаю почему: ему все чудилось, что произносят «Кай». Так вот, он говорит: «Мне нужна твоя помощь…» — Понимаешь, Кая, — Том делает особое ударение на ее имени. — Кажется, мне осталось не очень долго. Все мои показатели дают сбои все чаще. Мне не катастрофически, но весьма в скором времени потребуется пересадка сердца. Естественно, просто так мне его никто не пересадит… — Твой дядя же распределяет, — удивилась девушка, снимая квадратные очки. — Это невозможно. Ты ведь знаешь, что он второй наследник. А помимо папиных исследований, там причитается ого-го какая сумма и весьма крупный авторитет в медицинской элите. Или ты думаешь, что о нашей семье в сливках докторского общества не говорят? Они все ждут, когда я уже доберусь до папиного сейфа. Он не сможет это пропустить. Знаешь банкирскую мудрость? — Грех пропустить хороший кризис. Такого же мнения и мой дядя. Он скорее сведет меня в могилу, чем позволит выжить. Если бы дело было только в жизни и бумажках с формулами — это плевать. Но я так… крепко втюхался. — Кае показалось, что это даже не в стиле Тома говорить «втюхался», но мило улыбнулась, соглашаясь на любую помощь. — Мне что, придется пересадить тебе сердце? — не без иронии спросила она, но затем его серьезный вопрос заставил ее замолчать и крепко задуматься. — Прежде чем так отчаянно соглашаться, ты должна осознать: готова ли ты ради какого-то там Тома оставить свою прежнюю жизнь, бросить карьеру и родные привычки, променяв это на сомнительную перспективу авантюры и смерти? — Он поставил этот вопрос так, что меня заташнило. Сначала я думала, что откажусь. Но затем его хитрый взгляд заставил меня все-таки ступить на этот скользкий путь. Я не знаю почему, из жалости ли, из реального альтруизма, но я решила ему помочь, Кай… Просто взять и сделать для него все. За мои 28 было столько нудных лет, где я только и училась… Глядя на него, мальчика, которому все эти заслуги, которые я получила годами тяжкого труда, даются буквально с барского плеча судьбы, я не преисполнилась завистью, как 99% других людей. Наоборот, он восхитил меня. И я согласилась. — Тогда план такой, — Том важно уселся в кресло, переплетая пальцы между собой. Несмотря на его юный возраст, серьезность в нем не вызывала смеха, а заставляла вздрогнуть. — Первое, о чем ты заботишься — Кай. Если он умрет в первый год после моей смерти и распада/раскола семьи — я доберусь до тебя, где бы я ни был. Твоя первостепенная задача — проследить, чтобы он вытерпел «критический срок». Хотя, я знаю, что он вытерпит, но все же лучше подстраховаться… Критический срок я обозначаю в год. За год все должно улечься, войти в свое русло. Теперь о самом действии. Очень скоро мне станет настолько плохо, что мне придется либо пересаживать сердце, либо умирать. Естественно, выжить мне просто так не дадут. Но мы-то с тобой врачи. И в тандеме мы сильнее одного моей дядюшки. — Его глаза сверкнули чертовски злой искрой. — Когда я буду лежать при смерти — а, поверь, я буду — тебе придется быть все время рядом со мной. Сначала ты введешь меня под наркоз, а затем определенным комплексом препаратов ты выведешь меня из строя. Глаза Каи округлились, и она решила было, что ей придется совершить убийство, но Том продолжил: — Успокойся. Я позже дам тебе схему, как и что в меня вводить, — он усмехнулся своим мыслям, но девушке подумалось, что мысли были явно эротического характера. — Это замедлит ход моего сердца до той степени, чтобы пульс не прощупывался. Все приборы, которые будут измерять мое давление и пульс ты должна будешь как угодно вывести из строя таким образом, чтобы они работали, но показывали нулевые показатели. Поверь, мой дядя будет так рад, что я сдох, что ему и в голову не придет все перепроверять по сто раз. Он захочет меня побыстрее похоронить. За это время метушни, ты должна будешь договориться в морге (если сама это не сделать) о том, чтобы меня помыли, нарядили в костюм… Словом, чтобы я был вылитый мертвый. И тебе придется даже присутствовать на моих похоронах. И вот когда меня закопают — тебе придется дождаться всеобщего отъезда, а затем нанять людей (или самой) для того, чтобы моя могила снова стала пустой. Действия тех препаратов, которые будут делать из меня мертвеца, хватит максимум на 48 часов. Слышишь? Если ты опоздаешь хоть на долю секунды — я умру. За промежуток времени, пока я буду в морге и до того как ты придешь на похороны, ты должна будешь приехать по этому адресу, — Том протянул листик. — Там один хороший человек согласился сделать мне трансплантацию сердца. Разумеется, это не самый законный путь решения проблемы, как и не самый законный путь достать орган. Но на закон, уж пожалуйста, наплюй. Далее у меня должен быть период реабилитации. Я почти уверен, что все должно пройти хорошо, так как донор у меня почти идентичный по типу и складу организма, крови и проч. Когда все узнают — будет не подступиться к правде. Мою могилу, которую ты заново закопаешь, никто и не подумает раскапывать. Зачем? Но если у нас все получится… Если ты все сможешь сделать… Главное — не говори Каю раньше времени. Если мой дядя окажется параноиком и будет исследовать потом причины, Кай может расколоться. Поэтому… Ты согласна? — И, естественно, я ответила да! — ее глаза горят, как будто в них отражаются фейерверки. — Ты только представь, какой это адреналин! Какая это дикая история! Да что стоит моя жизнь и карьера против всего того, что произошло! — Что?! — я взвыл, как подбитое животное. — Ну! Что дальше?! У вас получилось?! Все мое тело горело (хоть и было холодно) мыслью, что ты можешь оказаться живым. Все вмиг стало неважным. Только сердце стучало быстро, ломано и больно. Если ты жив. Только если ты жив. Вся судьба, которая глупо и нагло посмеялась надо мной — неважна. Все, что будет дальше — неважно. Ничто не важно, кроме того, что ты жив. Кая отводит вбок уголок рта. На щеке образуется тонкая морщинка. Глаза прищурены, смотрят, как когда-то смотрела Бони, подружка Клайда. Она тянет интригу. Чертова Кая. К горлу подступил комок. Руки задрожали. Как будто я очень-очень долго бежал, а теперь мне удалось сесть. Груз, висевший на моей шее, уже не давал мне спокойно стоять, а заставлял клониться вниз. Но державшая его последняя ниточка все никак не обрывалась — ее не перерезала Кая. Как-то само собой я внезапно заплакал. Ощущения себя маленьким пришло внезапно, как удар по лицу. Я, сидящий перед ней, девятнадцатилетний парень с дохлой нервной системой. Такой беззащитный против целого мира, против огромного агрессора и мучителя. Я всего лишь бесполезное существо. А она даже не хочет прояснить мне — жива ли моя единственная отдушина. Ее глаза становятся чуть добрее, что ли. Одна из тех женщин, которые способны на искреннюю жалость. На ее черные глаза тоже набегают слезы. Я, наверное, так жалок… Наверное, я действительно всего лишь пародия на мужчину. Не такой, как ты, не смелый и умный. Всего лишь пятнышко на огромном белом полотне нетронутого холста. Как бы мне хотелось остаться всего лишь незамеченным фрагментом судьбой. Всего лишь крошкой песка. — Не стоит, — мягко проговаривает она. — Кай. Успокойся. Но я плачу молча. Это даже трудно назвать плачем. Всего лишь лицо стало по-детски открытым — стреляй, не хочу. А глаза… Наверное, глаза стали чистыми. — Кай, — ее голос становится игривее и зычнее. — Кай, тихо. Тебе не стоит беспокоиться. По крайней мере… Ты выдержал критический срок. А у меня… — она плутовато улыбается и громко бьет ладонью по столу, что меня аж передергивает. — А у меня все получилось, Кай! *** — Если бы я знала, что ты такой впечатлительный, захватила бы с собой нашатырь. Сознание приходит постепенно. Когда долго ешь одно дерьмо и сознательно доводишь себя до черт знает какого состояния — обморок становится естественным следствием. Ее образ маячит перед моими глазами весьма размыто. Я вижу очертания ее коротких волос, которые Кая заправляет за ухо. Очертание ее острого носа. Ее овального лица. Затем приходят детали: маленькая морщинка между бровями, трещина на губе, блик в зрачках. А потом она говорит: — Том говорил, что ты неженка. — А Том не говорил, что я кусаюсь? Она помогает мне сесть на моем матраце. Все окна в квартире открыты. От свежего воздуха становится дико. Как будто я никогда не дышал. Как будто спертый воздух в моих легких охренел от такой перемены. Она улыбается поддернутой улыбкой. Приходится слушаться ее, вставать, идти на кухню. — Пока ты тут мычал и посапывал, я сбегала вниз. Тут, конечно, не много… Но тебе хватит. Она принесла свежего хлеба и сыра. С кофе — это лучшее, что я ел за последний год. Это, оказывается, настолько вкусно, что я ни капли не стесняюсь чавкать и вообще кушать… вернее, жрать, как свинья. Кая наблюдает с улыбкой. Даже какой-то материнской. — Когда я сделала все в точности по его инструкции (хотя у нас и были заминки, когда мне пришлось искать людей, которые бы раскопали могилу), он стал жить у своего этого друга-врача. Там же и проходил период реабилитации. Выглядел неважно: бледный, похудел, мешки под глазами, огромная рана посреди груди. Но за месяц-другой встал на ноги. Кстати, ваш дядюшка смотался в штаты сразу же, — она делает акцент на этом, — после его «смерти». Даже на похоронах не был. Нам это значительно облегчило работу. — А почему тогда мама не уехала за ним? — Он увез какую-то дурочку-медсестричку с собой. Твоя мать посчитала себя оскорбленной и даже не шелохнулась. Ее уязвленная гордость не давала ей приехать и устроить ему разнос, а ему очень даже играла на руку — бывшая пассия его не тревожит, за наследством никто не гонится, молоденькая девочка под рукой… Что еще надо такому, как он? — Расскажи мне о Томе, — даже давлюсь воздухом от нетерпения. Пальцы ходором ходят по столешнице, как будто я пианист. Ну же, Кая. Расскажи, где он. Я ведь так долго считал тебя мертвым… Так долго полагался на свои навязанные ощущения. Сам себе придумал галлюцинации. Сам вогнал себя в дыру. Конечно, с твоей стороны было весьма некрасиво меня не посвятить… Но это не тот момент, когда я буду развозить из пустого в порожнее — ты жив. О большем разве можно мечтать? — Ну… Вообще-то, он немного заигрался… — В смысле? — Через полгода, когда он уже был здоров относительно… Даже не так. Полгода он не стригся. Упражнялся в остротах. Тренировал высокое «бля». Догадываешься зачем? — Зачем ему было тренировать мои привычки и отращивать волосы?.. Что-то я понять не могу. Как бы ни старался — не могу. — В начале лета он заявился домой к твоей маме. К вашей маме. И сказал: «Нужны деньги». Она сразу не поняла, в чем тут подвох. Но потом подумала, что ты уже совсем охренел, и сказала, что ничего другого от тебя не ожидала. Она дала ему денег, а он возьми, да и останься с ней жить. Выгонять тебя… Вернее, его, она не взялась, но пристально следила. Целый месяц он не встречался со мной и пинал одну вещь в твоей комнате… А потом, ближе к осени, когда она ушла на работу, абсолютно уже привык, что ты снова на ее иждивении, он залез в ее документы, в ее стол, покопался по ящикам… — А там нашел все, что она собирала на моего дядю, — подытоживаю я. — Он золото. Кая улыбается, а я понимаю, что похвала в твоей адрес вырывается у меня непроизвольно. Я не знаю, почему ей доставляет такое удовольствие наблюдать за этой больной романтикой, но она постоянно оголяет крупные зубы. — Он ушел из ее дома, сняв все копии со всего, что нашел, в октябре. То есть, две недели назад. Теперь фактически он мертв. Сейчас и должен вступить ты. Помимо всяких милашек-плюшек, — она смеется, — которые вы, ребята, обязательно друг другу обеспечите, ему нужны твои документы, которые хранятся у тебя внутри матраца. — Откуда ты?.. — А, значит, правильно? — удивилась Кая. — Том сказал, что тебе это достаточно уверенным тоном сказать, и это будет верно. — Я хочу его увидеть. Чем быстрее, тем лучше. Она глубоко вздохнула, наполняя грудь кислородом. — Теперь здесь не так сильно воняет, — говорит она. — Собирай все, что у тебя здесь есть. Особенно документы. Сейчас мы направимся в его дом. — У него есть дом? — изумился я. — Не в смысле огромный частный дом. У меня на окраине есть двухкомнатная квартира — когда-то давно, еще до начала работы, мне ее подарили родители. А затем я ее начала сдавать в аренду, когда перебралась сюда. Вообще, знаешь, если бы я не была такой хорошей, Том бы не вылез из гроба… Вернее, он попал бы туда совсем в ином состоянии… Поэтому, господа близнецы, а пока только один близнец, вы мне обязаны, как колхоз земле… Но я прерываю ее беспечный и ненужный треп. Да, это не самая спокойная девушка. Но она права. Если бы не ее отчаянность и решимость помочь… Если бы не смекалка… Если бы не она, Том, наверное, я бы умер в этой съемной квартире. Поэтому мне пришлось ее прервать. Я быстро поднялся со стула и бросился ей на шею, как подкошенный. Сначала она подумала, что я падаю или мне плохо. Но я сжал ее плечи крепче. Пик моей искренности. Она подарила мне тебя. — Ты чего обнимаешься, мелкий?.. — Спасибо. Она вздрогнула, ничего не отвечая. Но затем дружественно положила свои руки мне на спину.