Нас сделали братьями по ошибке

Знаешь то чувство, когда тебе уже абсолютно спокойно? Как будто ты долго-долго шел, а затем понял, что нет уже начала, что не будет конца у этой дороги, что есть только небольшой обозримый отрезок асфальтированной кладки, и больше ничего. Ты останавливаешься, и дальше тебе уже спокойно. Мне не хорошо, мне не плохо. Я сомневаюсь, что я в эйфории, что в безумном счастье, что увижу тебя через несколько десятков минут… Это не значит, что мне плевать. Мне странно, что я не трясусь от предстоящей встречи. У меня ничего не болит, ничего не зудит. Ты ведь поймешь меня? Я даже не знаю, как буду реагировать на тебя. Брошусь ли обниматься, кинусь ли причитать, что ты мне ничего не рассказал, умру ли от шока на месте… Впервые я чувствую себя таким опустошенным. Раньше меня преследовала злость, бешенство, отчаянье, желание умереть или прекратить что-либо чувствовать. А теперь я просто спокоен. — Все в норме? — спрашивает Кая, когда ее машина тормозит у коричневой многоэтажки в обычном спальном районе. — Все в порядке, — проговариваю я одними губами, потому что голос только-только начал выходить из горла, но тут же испарился, оставаясь скрипучим шепотом. Мы поднимаемся в подъезд. Лифт оказывается нерабочим. Кае грустно, что нам придется идти пешком на шестой этаж. А я думаю… Как здорово, что это шестой этаж. Что ты мог наблюдать закаты и рассветы, и целые ночи, и каждое утро, каждое божественное утро, которое начинается с пением птиц или урканьем кошки. Ведь ты всегда любил котов. Скорее всего, теперь он у тебя есть. Нет, ты только вдумайся в свое счастье: ты остался жив, на своем шестом этаже, который солнце заливает каждый вечер, я уверен, багровыми оттенками. Ты остался жить не только в моей памяти и не только в датах на плитке. Ноги поднимают меня все выше и выше, но уже на четвертом этаже становится тяжело дышать. Как мне спокойно… С таким чувством уставшие путешественники возвращаются в пустой дом. С таким чувством выходят от умершего родственника. С таким чувством просыпаются на следующий день после похорон. Кая проворачивает ключ в двери, но замок не щелкает. — Вот засранец! — весело говорит Кая. — Закрылся изнутри! Она звонит в дверь так долго. Звонок раздается птичьей трелью, этим колышущим воздух «цвиринь-цвиринь». Я слышу, как громко разносятся звуки шагов внутри квартиры к двери. Слышу, как ты подходишь к ней. Ведь это сто процентов ты. Кто еще… Как будто я погружаюсь под воду, на глубину, там, где еще не придумали защиты для наших костей, туда, где даже рыбы тонут, где нет дна. И кости ребер ломаются, вгрызаются в мягкие ткани, в органы, сдавливают грудь. А потом в легких образуются дырки. И в них проникает вода сквозь развороченную спину. Но при этом ни капли не больно. Просто как открыть душу. Просто как дождаться, пока ты откроешь нам двери. Весь год… Нет, Том, всю вечность я провел в квартире на двадцать пять квадратных метров, в бесконечно маленькой конуре, с матрцем и кофе, с газетными вырезками и бесконечными метаниями от жизни к смерти и обратно. Каждое утро, которое я засыпал, мне думалось, что это, наконец-то, последнее утро в моей жизни. Но каждый вечер я открывал глаза, не желая возвращаться. Я ходил от стены к стене, садился, рыдал, как девчонка, и снова вставал, чтобы повторять заново всю эту процедуру. Я искал тебя в этих двадцати пяти квадратных метрах. Я был взаперти. Но худшее… Худшее, что со мной произошло — целый год я жил трупом. Мертвое тело, которое живет на иждивении у ощущения страха перед смертью. Ты лежишь на кровати месяцами, странно, что пролежни не появляются. Ты корчишься в криках, потому что ты не слышал шепота… Ты ничего не слышал, Том. Потому что в той квартире я был один. Поэтому-то я и думаю, что ты не сознавал своего счастья встречать рассветы, закаты, проводить ночи и дни, пусть и с дырой в груди буквального значения, но с осознанием, что где-то там тебя ждут, о тебе помнят, тебя любят. Если бы я мог рассыпаться после всего произошедшего в моей жизни, я бы рассыпался сейчас. Именно в момент, когда твоя рука ложится на круглую ручку двери, поворачивает в ней ключ, открывает дверь от себя, и рука, пусть и худощавее, чем раньше, на которой массивные часы, показывающие середину дня, заставляет взгляд стремится выше, переходить на красную клетчатую рубашку, на ее помятости в сгибе локтя, на кройку на плече, где рукав пришит. Аккуратно выглаженный воротник… Если бы я мог рассыпаться после всего произошедшего в моей жизни, я бы рассыпался сейчас. Потому что эмоции, вся моя боль и все вообще, что во мне было, сейчас подбираются под горло и умирают. Я ничего не чувствую, потому что я чувствую все. Взгляд становится по-каменному тяжелым и прибитым, как гвозди, в пол. Знаю, что, если это ты, то ты на меня смотришь. А я не могу поднять головы, потому что черт бы побрал эту натуру плаксивую! Я так рад что ты жив, что даже не понимаю от чего плачу: от счастья ли или от боли. И воздух колеблется: — Кай. Кулаки сжимаются, что ногти врезаются в кожу так глубоко, что я ощущаю боль. Я жив. И тому подтверждение твой голос. Вижу, как коленки вздрагивают. Вероятно, я похож на побитого пса… Потому что всегда, в общем-то, жалко выглядел, когда нервничал до этой степени. На пыльный серый пол падают мокрые круги, которые разбиваются, как увесистые дождевые капли. Я понимаю, что долго не поднимаю взгляда и сильно дрожу, что сильно напряжены мои руки. Страшно поднять глаза. Как будто это все не в реальности, а нечто вроде мнимого облегчения перед смертью… Но когда я набираюсь смелости, когда голова понемногу идет вверх. Я чувствую себя воином, чувствую себя античной статуей, почти святым Себастьяном, в котором, кажется, миллиарды стрел. Я — изваяние, которое хочет рухнуть. Миллиметр за миллиметром, я нахожу твои глаза. Такие же, как у меня. Со скопившимися слезами внутри век. Которым ты никогда не дашь выхода. В отличие от меня. Карие, с бликами от подъездных окон. Нас разделяет порог твоей квартиры, шаг по подъезду или шаг по квартире — неважно. Только ли это? Целый год, казалось бы, не время, если находишь, что ищешь. И не было этого года, не было ничего, ни боли, ни стен, ни двадцати пяти квадратных метров. И преград никаких нет. И ни законы нам не указ, ни мораль. Всего лишь шаг по подъезду. Один чертов шаг. — Том, — я простодушно пожимаю плечами, пытаясь улыбнуться. Но слезы предательски катятся, заставляют сощуриться, зажмуриться, закрыть лицо руками, сжатыми в кулаки. Слезы заставляют напрячь все мышцы лица и громко выдохнуть, даже всхлипнуть. Обессиленный. Как будто из меня всю душу вытрясли. Когда-то я верил в Бога, но теперь ты — моя религия. Ведь я так долго тебя ждал, что теперь ничего не могу. В следующий миг я ощутил на своей спине руки, а голову — прижатую к плечу. Знакомый запах. Знакомый голос. Знакомый ритм дыхания. Безумцем мне хочется хвататься за твою спину, лишь бы не выпустить тебя из рук. Вдруг — это всего лишь очередная фантомная картинка моего больного сознания. Оно ведь заболело приблизительно тогда, когда ты ушел. — А ты похудел, — дрожащим голосом сообщаешь ты. Видимо, хочешь меня успокоить. Хочешь разрядить обстановку. А может, хочешь успокоить себя. Не дать себе заплакать. Ведь если я предаюсь слабости с удовольствием, особенно, когда в твоих руках, то ты не можешь. Просто из гордости или самомнения, из чувства ответственности или из злости на мир, но нет. Никаких слез. Голос выдает, но это не то… Ты позволяешь мне плакать и быть собой, не укоряя за то, чем я являюсь. Кто еще кроме тебя смог бы меня дополнить, Том?.. *** — Видишь эти блики? Сюда каждый вечер светит прожектор с цеха завода рядом, прям в окно. Я повесил подвешенные на нитке к потолку кусочки маленьких блестяшек. Когда смотришь исключительно на эту пустую стену ночью, кажется, как будто в свете луны по стене двигаются звезды. Перед нами пустая стена, на которой, и правда, сейчас лежит тусклый голубоватый свет прожектора, как сказал Том, с какого-то завода. В окне, через которое проходит ночью свет, висит хлипкая конструкция, которую Том именует «космической» за то, что от нее падают множество бликов на стену, как будто это проектор звездного неба. — У меня здесь, как видишь, даже свое небо есть. Не хватало только воздуха. Рука забирается в мои волосы, чуть поглаживая голову. Ты слабо упираешься носом в мое ухо, горячо выдыхая. — Прости меня. Перехват руки. Гладь меня лучше по лицу. Ты отрастил себе волосы, но сейчас мои все же чуть длиннее. Свои ты аккуратно завязываешь в хвост. Это придает тебе важности и брутальности. Не хватает только костюма. — И ты меня. — А мне-то тебя за что? — твои глаза округляются и ты чуть отстраняешься. Вечер уже давно лег на город. Кая ушла тоже давно. Целых несколько часов — это так много в сравнении с годом, если год ты искал, а теперь держишь это в руках. — Я не гожусь тебе в помощники. — Кай, — мучительно выговариваешь ты. — Просто мне надо было думать быстро. Историю не перепишешь. Все вышло так, как вышло. Прости за это. Нет здесь сослагательных наклонений. — Это и не было сослагательным наклонением. Я ведь не гожусь и… тсс, — кладу палец на твои губы, ибо мне не нужно сейчас твоих возражений. — Помогу тем, что в моих силах. Все, что скажешь. Ни на что не обижусь. Ни слова против. Я могу все, когда это… — М? — непонимающе смотришь ты. А затем улыбаешься. Смеешься. И внутри что-то больно сжимает, обрывается. Боль за десяток прошедший дней. — Стесняешься сказать: «Я могу все для тебя сделать»? — Нет, — ворчу я. — Не стесняюсь. Просто это по-женски как-то. — Поздно ставить ярлыки. Тебе не кажется, что мы уже давно немного стерли грани женского, мужского, приличного, морального, катастрофически невозможного? Не кажется тебе, что каждый наш шаг — точка невозвращения, на которой мы каждый раз задерживаемся, топчемся, боясь ступить на другую, точно такую же точку? Почему? Мы с тобой можем идти плечо к плечу, это нормально, Кай. Для этого мы были вместе всю жизнь. Для этого росли так, как росли и выросли теми, кем выросли. У каждого человека написана наперед его судьба. Метаться от нее — всего лишь выбор трусости. Принять — гораздо сложнее, уж поверь мне. — Разве то, что ты сейчас жив, не поддавшись обстоятельствам, — не метания от судьбы? — А кто тебе сказал, что я должен был умереть? Кто тебе сказал, что моя судьба — это не маленький дом внутри континента, с хорошей верандой и мелким пухлым котом? Кто тебе сказал, что моя судьба — это не совместные завтраками и не разделенная на двоих постель? На глаза наворачиваются слезы. Если только на секунду это представить… Если представить, что ты говорил не только о себе из здесь присутствующих… То маленький дом внутри континента — это бесконечно круто. Чересчур нежно, чересчур ванильно, мягко, по-девичьи… Но как верно было сказано: «Поздно ставить ярлыки. Мы с тобой можем идти плечо к плечу». Но вместо ответа я приникаю к твоим губам. В комнате достаточно темно, свет падает только чтобы вырезать в пространстве визуальный твой образ без прорисовки деталей. Контур твоего профиля, который приближается к моему лицу. Контур торса, который прижимает меня к полу с какой-то невиданной раньше в тебе силой. Руки по обе стороны от моей головы уперлись в пол. И ты целуешь меня. В губы. В шею. Так, чтобы мне хотелось поддаться тебе навстречу. Тело с непривычки вздрагивает, как будто прошибает током. — Все в порядке? — обеспокоенно спрашиваешь ты. Одними губами я произношу: «да», и в голове метается мысль, что я так долго тебя ждал. На стене были блики от стекляшек. Действительно, было похоже на небо. *** Открывая глаза, я все еще не верил в происходящее. Я видел тебя впервые за год. Впервые я ощущал, что ты жив. И в это утро мне показалось странным, что я не пошел раскапывать твою могилу. Закрыв руками глаза, лежа один в постели (на полу), смеясь в голос, я больше не был опустошенным или слабым. Как человек, понимающий, что его хребет не сломан, так и я смог расправить лопатки. На мой смех ты вбегаешь в комнату в одних трусах. С ложкой, с которой по твоей руке стекает тесто, вероятно, на блины, ты внимательно на меня смотришь. На резинке трусов прикреплен плеер, наушники обвились вокруг шеи. И от этого еще смешнее. От этого еще радостнее. Что ты, такой глупый и весь в тесте, стоишь и не понимаешь, отчего мне смешно. Я ощущаю, как напрягаются мышцы пресса. Я давно не смеялся. Хохот раздирает все мое горло. Так, что я перекатываюсь со спины на бок, не сумев успокоиться. Ты недоуменно спрашиваешь: «Это из-за меня?» Но, не выдерживая неответа, уходишь, говоря: «Балда, я почти приготовил все». Смех отступает, но в глазах остаются капельки, а у губ морщинки. Как здорово, что я здесь. Что это именно шестой этаж, в окно которого сейчас светит солнце. Последнее теплое солнце, если бы их было много. Последний теплый день, если вернее. Выйдя на балкон, я глубоко вдыхаю этот сухой запах жженой травы и сырой земли. Что бы ни произошло дальше — уже совершенно ничего не важно. Я не смогу дать тебе уйти еще раз. Не в этой жизни, Том. В руках ощущается сила, странная для моей худобы. А глаза, я чувствую, не смотря в зеркало, что они начинают гореть. Я буду тебя держать. Буду сам держаться за тебя. Как здорово, что существует во времени этот день, а в нем существую я, без груза ожидания и боли, без страха и без отчаянья. Как хорошо, что в этом дне со мной ты. Как же, черт, это здорово, Том! Под домом, я вижу с балкона, паркуется машина Каи. Хорошо, что она пришла. Я смогу сказать ей «спасибо» еще раз. — Еда! — кричишь из кухни. — Иду, — отзываюсь я, делая пару шагов. Пахло блинами. Правда, немного подгоревшими.