Pandora's syndrome

POV Пандора       Сырой, холодный ноябрьский ливень беспросветной пеленой застилает небо, хлещет по лицу, будто злится на меня за глупый поступок. Пробирает до самых костей, обрушивается на голову карой небесной, превращая одежду просто в груду мокрых тряпок. Выплескивает океан из берегов, и тот натужно шумит, наскакивает рваными пенистыми волнами на ноги, пытается заглотить меня в свою бурлящую пучину. Падаю на серый от воды песок, зарываюсь пальцами в грунт, дав волю душащим слезам. Ветер подвывает мне в унисон, срывает капюшон, разметав промокшие волосы в разные стороны. Только вот от слёз не становится легче, они не приносят обычного успокоения, лишь сильнее жгут солью разодранную в клочья кровоточащую душу. Я жалею сама себя, захлебываюсь в рыданиях и дожде, уронив тяжелую голову на колени. Небо словно чувствует мою боль, сменив наконец солнце и тепло на мрачные декорации приближающейся зимы. Всё утро молчавший телефон вдруг оживает, и я, не глядя, жму на "вызов". — Слушаю. — Девочка моя, привет! — Мама... мамочка... — новый приступ рыданий подкатывает к горлу и я собираю все силы, чтобы подавить его.       Мой самый дорогой человек в жизни всегда появляется в нужный момент. Материнское сердце всегда все чувствует и никогда не ошибается. — Как ты, дружок?       Знала бы ты, как я, мамочка. Всё плохо, всё очень плохо. Я непроходимая дура, которая боится сделать шаг навстречу человеку, который сделал уже миллион таких шагов. Я отталкиваю всех, кого люблю, а потом удивляюсь, что рядом никого нет. Я безнадежно влюблена в самого чудесного в мире мужчину, но из-за собственных страхов и комплексов, делаю больно и себе, и ему. Вот как я. Но вместо этого выдыхаю: — Я очень скучаю по тебе, — тихий вздох на том конце провода. — Дружочек... — только мама по одной фразе может понять, как глубоко я увязла. — Я влюбилась, мам, — слезы катятся по щекам, смешиваются с каплями воды, льются за шиворот. — Но мне страшно, очень страшно. — Он хороший парень? — взволнованные нотки в родном голосе. — Он самый лучший, ма. Я никогда таких не встречала, — это правда. Могу признаться в этом только ей. — Так в чём же проблема? — В том, что я безнадежная идиотка, которая шарахается от глубоких чувств, как от проказы, — и я снова плачу, зная, что там, на другом континенте, прижимая телефон к лицу, моя старушка сейчас вытирает безмолвные слезы с лица.       Какая же я неблагодарная тварь. Плачусь о своих проблемах, жалею себя, а сама бросила мать одну, навещая её пару раз в год от силы. — Так может стоит довериться? Что ты потеряешь? — Ничего... — Ты же у меня умница. Ты достойна счастья, дружочек. Достойна, как никто другой. — Спасибо, ма... — этот короткий разговор, как бальзам на душу, успокоил то, что терзало не один день. Моя дорогая, моя любимая. Как же я скучаю. — Береги себя, дружок. И помни, что я тебя люблю. И всегда жду, — закрыв глаза я чётко вижу перед собой образ еще довольно молодой женщины, с тёмными короткими волосами, грустной улыбкой и глазами, как две капли похожими на мои. — А я люблю тебя, мам. Береги себя, — прощаюсь и кладу трубку, чувствуя, как боль отступает на второй план, уступая место волнами накатывающему спокойствию и умиротворению.       Она права, как всегда права. Что я, в сущности, теряю? Я должна сказать Лето о своих чувствах, должна извиниться и рассказать, как я его люблю. Поднимаюсь с земли, отряхивая увязшие в песке ладони. Измученная улыбка касается влажного лица. Я люблю тебя, Джаред Лето, я, чёрт возьми, люблю тебя.

***

      Мокрая одежда противно липнет к телу и кожаному сиденью внедорожника, но я не замечаю этого, подгоняемая собственным нетерпением, все сильнее вжимая педаль газа. Быстрее, быстрее, пока не передумала, пока снова не испугалась нахлынувших чувств.       Торопливо паркуюсь, отмечая, что машины Шеннона нигде не видно, значит, Джаред один дома и мы сможем спокойно поговорить. Белый особняк немаленьких размеров скромно прячется в густоте нависающих над ним крон деревьев, стыдливо прикрывая окна в листве вечнозеленых кипарисов, можжевельников и туй. Среди множества таких же соседей с ухоженными лужайками и стриженными газонами, дом Лето и прилежащий к нему двор — настоящие джунгли с живой изгородью, пальмами и искусственным водоемом в передней части территории. Выбравшись из авто, снова оказываюсь под проливным дождем, который косыми полосами словно подталкивал меня к массивной входной двери. — Джаред? — едва я переступаю порог, как мой голос тут же тонет в какофонии звуков, в громкой оглушающей музыке, идущей откуда-то со второго этажа. Тяжёлые басы бьют по ушам, пронзительный скрим солиста перекрикивает даже шум ливня и я, следуя чутью, иду на эти звуки, как моряки на пение сирен. Череда одинаковых дверей сбивает с толку, но непонятный шум за одной из них подсказывает, что именно там находится Джей. На дрожащих от волнения конечностях пробираюсь ближе, в нерешительности замерев, прислушиваясь к внутренним ощущениям, странной возне и разрывающему связки металлисту. Загнанная и затравленная часть меня истошно орёт, не хуже скримера, что я совершаю ошибку, что этого не нужно делать, что я обязана вернуться в свой интровертный мирок, покрыться мхом и просто существовать. Но светлая часть, еще верящая в истинную любовь мягко подталкивает сделать наконец решающий, последний шаг. Давай, Панда, сейчас или никогда.       С трудом проглатываю ком волнения, влажной от пота ладонью поворачивая ручку. Беззвучно открываю дверь. Секунда. Две. Три. Сердце пропускает несколько ударов. Развидеть. Господи, пожалуйста, я хочу это развидеть.       Поджарая мужская фигура с животным остервенением втрахивает девушку в матрас. Глаза ее скрыты повязкой, руки крепко связаны и прикреплены к спинке кровати, маленький, аккуратный рот предусмотрительно заткнут кляпом, лишая возможности издавать громкие звуки. Лето-младший ритмично двигает бёдрами, безжалостно хлещет её по щекам, душит, до сизых синяков сжимает хрупкое тельце, грозясь вот-вот переломить его пополам. Взгляд дикий, грящий, яростный, словно это не секс, а схватка. Ни капли нежности в холодных голубых глазах. Ни капли любви в прикосновениях. Он не видит меня, злобно выматерив нижнюю, когда она слишком громко застонала, и ускоряет и без того безумный темп, подогнав его под такт ревущего из динамиков металла. Пару мгновений буравлю взглядом широкую спину Лето, наблюдая, как перекатываются под татуировкой литые мышцы, делая Орбис Эпсилон почти живым. Так же беззвучно закрываю дверь. Прислоняюсь пылающим лбом к холодной стене. Закрыв глаза, выдыхаю. Щелчок. И я не чувствую ничего. Ни боли, ни злости, ни разочарования. Ни-че-го.       Вдох — спускаюсь по лестнице. Выдох — пересекаю гостиную, которая изрисована странными рисунками Бартоломью — безумного альтер-эго Джареда. Вдох — выхожу на улицу. Выдох — ловлю на себе испуганные взгляды вернувшихся Шеннона и Полли, но не слышу, что они мне говорят, глядя как будто сквозь них. Просто стою под промозглым, мелким дождём, чувствуя, как в груди разрастается чёрная дыра, засасывающая в себя все мои мечты, надежды, чувства. — Панда! Панда, что случилось? — встревоженный Шеннон тащит меня под крышу, По семенит следом, прикрываясь зонтом. Серые глаза встревоженно мечутся по моему лицу, пытаясь понять, что произошло. — Ше, пообещай мне. — Что? — Пообещай, что присмотришь за Полли. — Пандора, в чем, мать твою, дело?! Это Джаред? Что он сделал?! — трясет меня за плечи, а я даже не чувствую прикосновений, в одночасье превратившись в большой холодный кусок льда. — Просто пообещай, — что-то в моём отсутствующем взгляде убеждает его кивнуть. — Обещаю, с ней всё будет хорошо. — Малышка... прости меня, — тяну сабу к себе, целую уже мокрые веки, скулы. И снова ничего. Пустота. — Пандочка... милая... что с тобой? — её мелко колотит и эта дрожь передаётся мне. — Я не могу. Прости. Я должна. Я всё объясню потом. Ты простишь? — нижняя смотрит прямо в глаза, прямо в душу и прекрасные глаза искрятся каплями слез и страха.       В последний раз целую рыжую макушку, смуглое лицо, маленькие ладошки. Сажусь в машину, снова выпадая из реальности, уже не видя и не слыша как рыдает малышка По и хмурится Лето-страший, провожая черный Шевроле долгим взглядом.       До тебя у меня что ни любовь — то выкидыш. Думала уже не выношу. А тут, смотри, смогла, родила. Живое, теплое. Только ты всё убил. Закопал собственными руками.       Визитка. Телефон. Три долгих гудка. — Алло? — Мсье Винсент? Это Пандора Дав. — О, ма шери! Вы подумали над моим предложением? — Я согласна. — Чудесно, просто чудесно! — У меня два условия. Я буду работать одна, отдельно от всей группы. И я должна улететь сегодня.