Я не вернусь, но ты приходи!

Глаза. Эти глаза. Эти, наконец-то, открытые глаза! АльтХайнц не мог сдержать улыбки. В ней смесь дикой усталости и яркой, как праздничный салют на ясном небе, радости, что уставал он не напрасно. Доктор пытался сфокусировать мутный взгляд на чём-либо, но все попытки были тщетны. Он беспомощно и по-детски хлопал большими глазами, стискивал одеяло и продолжал изучать комнату. — Г-где я? — Районная больница, реанимационное отделение. — отчеканил врач, что нависал над его кроватью. — Как вы себя чувствуете? Учёный потряс головой. — Хайнц, как ваше самочувствие? — терпеливо повторил врач, поглядывая на показатели приборов, что окружали бледного, измученного мужчину в кровати. — Я ничего не видеть. — тихо оповестил пациент. — Что?! — не сдержавшись, выкрикнул АльтХайнц в один голос с врачом, но тут же смутился, поймав на себе его строгий взгляд. Было сказано вести себя тихо. Неизвестно в каком психологическом состоянии очнётся пациент и будут ли сбои в нервной системе. — Ничего не видеть. — повторил учёный, едва шевеля губами. — Ничего. Темнота. Я даже не быть уверен, что я открыть глаза. Но всем присутствующим в палате было ясно — глаза открыты. И только сейчас АльтХайнц начал присматриваться. По спине пробежал табун холодных мурашек. К горлу подкатил ком. Не замечая боли, он неосознанно стиснул зубы. Глаза доктора были болезненно серы. Он уставился в одну точку, но не видел, в какую. Серые, безжизненные глаза, окружённые тёмно-серыми синяками, сильно выделялись на бледной, забывшей солнце коже. АльтХайнцу вспомнился тот жуткий сон. Отрубленная голова в луже крови, стремительно увеличивающей диаметр. И глаза. Мертвые и пронзительные. Он передёрнул плечами и уставился на шею учёного. Нет, определённо, она держит лохматую голову на месте. Стало немного спокойней. Немного. До тех пор, пока он снова не взглянул Хайнцу в лицо. — Как долго я здесь пробыть? Его непривычно тихий, подавленный голос глухо разносился по палате, наполняя её атмосферой чего-то тяжёлого, липкого и чёрного, как смола. Комната наполнялась мрачной грустью с каждым его тихим-тихим словом. — Около двух месяцев. Чуть меньше. — заботливо оповестил доктор, а затем глянул на часы. — О! Так, мне пора в процедурный кабинет. Я к Вам загляну ещё, Хайнц. Ваши глаза меня очень беспокоят на данном этапе лечения. Но в целом могу Вас обрадовать — показатели стабильны. Обследуем Вас и назначим курс лечения. А Вы... — он подернулся на АльтХайнца. — Вы... Давайте недолго сегодня, ему нужен отдых. — врач наклонился ближе. — И присмотрите за ним. У нас нехватка мед.персонала. Едва улавливая суть слов, Альфуфелшмерц кивнул. Недолго. Присмотреть. Темнота. В голове никакой упорядоченности. Будто бы все полки, где по порядку стояли мысли, рухнули по чьей-то неловкости, разбиваясь в щепки и разбрасывая мысли, создавая хаос оборванных фраз и туманного рассудка. Боясь сделать лишнее движение, он тихо, на цыпочках, подходит к кровати. С каждым шагом всё больше нарастает тревога, что ломает грудную клетку, вошкается внутри, рвет на куски. Учёный нервно дернулся. — Кто здесь?! Скрип кровати заставил его повернуть голову. Рука АльтХайца уже привычным жестом взяла его за холодную руку. Непривычно было то, что её сжали в ответ. — А-а. Это ты, альтернативный Хайнц. — протянул доктор, заметно успокоившись. Знакомые, тёплые перчатки было по-особому приятно ощутить в этой холодной темноте. Собеседник кивнул, за что тут же мысленно поругал себя. — Да, я. Доктор слабо улыбнулся. — Я рад, что ты здесь. — этот тихий голос, так несвойственный его учёному, бросал правителя Триштатья в дрожь. Дрожь бессилия и страха за будущее, которое так пугало неизвестностью и непредсказуемостью. — Мне страшно. — доверительно поведал Хайнц. — Вокруг слишком темно. — Я ведь с тобой. — приулыбнулся собеседник. Учёный сжал его руку. Сжал так сильно, словно если он её отпустит, произойдёт что-то непоправимое. В палату заглянула медсестра. — Время приёма окончено. — с натянутой фирменной улыбкой бросив шаблонную фразу, она скрылась. — Ох... — Хайнц отпустил руку, Альтфуфелшмерц нехотя, скрипя кроватью и сердцем, поднялся на ноги, отметив про себя небольшую дрожь в коленях. —Спасибо что прийти. — сказал учёный, не поднимая головы. Какой смысл. Он всё ровно не увидит реакции собеседника. — Может я завтра тоже зайти? — торопливо спросил АльтХайнц едва доктор успел закончить фразу. — Я не против. — тихо ответили ему. — Ну... Тогда... Т-тогда до завтра? — уходить было больно. Он был будто бы пришит к этой кровати невидимыми нитками. И с каждым шагом к выходу эти нити натягивались, рвали кожу, попутно выдирая куски мяса. Но время приёма окончено. — Да. — кивнул учёный. — Может придёшь пораньше? АльтХайнц даже вздрогнул от силы мурашек, что прошли по телу. Сколько наивной, светлой надежды было в этом голосе и немного детском вопросе. Надежды на него. — Конечно. Внутри ненадолго потеплело. — Я с детства бояться темноты. — вдруг почти шепотом сказал бледный парень, окруженный трубками и мед.техникой. На мгновение задумавшись над незатейливой фразой, АльтХайнца словно окатили ледяной водой, страх больно скрутил живот. Бояться с детства темноты, и сейчас оказаться в бесконечной, нескончаемой, непробудной тьме. Здесь нельзя чиркнуть спичкой, чтобы хоть на несколько секунд стало светло. Здесь нельзя стукнуть по выключателю и убедиться, что вокруг тебя нет опасностей. Можно только лежать на кровати, придавленный жуткой слабостью и болью в конечностях, и всматриваться. Всматриваться в эту темноту, чернее которой не существует.