Несовместимые

       Наверное, отец был слишком заботливым, когда пытался воспитать нас с Питером самодостаточными и умными людьми, которые способны в будущем стать прекрасным примером для собственных детей. Папа постоянно говорил нам, что всему своё время, а попробовать алкоголь или "травку" успеем всегда, но нужно ли это вообще? Не раз мы с братом выслушивали лекцию о том, что алкоголизм в раннем возрасте приводит к быстрому старению и вымиранию молодых клеток мозга. Пожалуй, говорил он это не только во время рекламы по телевизору нового сорта пива, но и когда Питер собирался уходить к друзьям с ночёвкой, ведь и я, и отец прекрасно понимали одну вещь: Питер — мальчик взрослый, а значит и развлечения у него тоже "взрослые".        Конечно, брат давно знал, что алкоголь вреден для здоровья, однако я точно была уверена, что Питер уже пробовал эту гадость вне нашего дома и далеко не единожды. Но каждый раз, уходя за порог под нравоучительные наставления отца, он повторял лишь единственную фразу: "Я не собираюсь пить, не переживай, всё будет в порядке". И всё действительно было в порядке. А иногда мне даже казалось, что папа знает всю правду, просто не хочет портить сыну настроение, да и передо мной надо же было показать пример правильного поведения. Он доверяет Питеру. Тогда у меня в голове мелькала мысль, мол: "А доверяет ли он мне точно так же?" Но никто не мог ответить на этот вопрос. Наверное, даже он сам.        Вся эта отцовская забота иногда выливалась в самые смешные вещи, от которых прихватывало живот. Например, вспомнив однажды о том, что я девочка, папа, наконец, решил рассказать мне, что такое менструация и как с ней жить. В один прекрасный момент мы с ним остались наедине и тогда он, обложив себя книгами по воспитанию подростков, позвал меня к себе в кабинет. Для того, чтобы поддержать его энтузиазм и стремление стать "хорошим папочкой", я сделала вид, будто впервые слышу это странное на первый взгляд слово — месячные. К слову, мне было 15 лет, и шли они у меня уже примерно года три.        Волнение отца было заметно: он то и дело поправлял свои очки и пытался пригладить свои волосы, а также часто делал неловкие паузы, объясняя мне, как пользоваться прокладками и ("Упаси Боже!") тампонами. На каждое его наставление я молча кивала головой, как будто он рассказывал мне что-то тайное, непостижимое, сокровенное. Весь этот спектакль продолжался примерно около часа. Под конец, папа даже охватил тему небезопасного секса и ранней беременности, но я, не выдержав, сказала, что информации мне уже достаточно и мы можем продолжить наш разговор в следующий раз. Он согласился и облегчённо вздохнул.        — Наконец-то узнала... — пробубнил себе под нос, а я еле сдержала смех. К темам этим мы больше не возвращались, да в принципе, и не нужно было.        Да, папа — единственный мужчина в мире, который любил, любит и будет любить меня больше всех. Даже больше, чем Питер.        Но что бы он сказал, если бы узнал, что именно сейчас его любимая дочка, которую он так старательно пытался уберечь от грязи внешнего мира, просыпается с головной болью от похмелья и без памяти о том, что произошло прошлой ночью?..        Я резко открываю глаза, и мне в лицо ударяет яркий поток света. Жмурюсь, пытаюсь прийти в себя, но мысли всё ещё путаются, а голову словно сжимает железный обруч, не давая мозгу начать нормально функционировать. Тело ломит, словно всю ночь меня кто-то упорно избивал, а сделать движение рукой, чтобы смахнуть с себя тёплое одеяло, для меня оказалось непосильной задачей. Что уж говорить о таком простом действии, как встать с кровати? В один момент я даже пытаюсь присесть, но не успеваю напрячь мышцы и поднять корпус, как мой пресс "ноет", и мне приходится завалиться обратно на постель, в которой я провела всю ночь.        Смутно помню события вечеринки, с которой меня утащила Кейт. Первая взрослая тусовка. Первое безумное решение. Первое разочарование в алкоголе и первое похмелье. Вот так, собственно, и началась моя новая жизнь. Добро пожаловать!        Полежав в непонятной позе ещё несколько минут, я наконец собираюсь с силами и снова открываю глаза, щурюсь. Комната окрашена в успокаивающий зелёный цвет, и первое, что приходит в голову: "Я не дома".        Оглядываюсь по сторонам. Письменный стол, фортепиано, огромный белоснежный шкаф, открытый нараспашку, разбросанные по полу вещи... Я узнаю место, в котором всегда царил беспорядок. Здесь я проводила немало времени, играя с Кейт в настольные игры и распевая песни под её игру на музыкальном инструменте. Да, это была её комната, не изменившаяся с того самого момента, как я побывала здесь в последний раз. Разве что плакаты на стене поменяли свои изображения, ну и шторы на окнах появились.        Делаю глубокий вдох и принимаю сидячее положение, несмотря на дикую боль в мышцах. Замечаю, что все это время спала в одежде, только джинсовая куртка бережно висит на спинке стула. На тумбочке, стоящей рядом, находятся большая белая таблетка, записка ("Выпей") и стакан с водой. Видимо, Кейт знала, что ждёт меня этим утром. Не раздумывая, глотаю таблетку и запиваю, но от этого головная боль только усиливается. Решаю прилечь ещё ненадолго и дождаться прихода подруги. Постепенно начинаю соображать.        Зря ли я пошла вчера с ней? Возможно. Жалею ли я о своем поступке? Нет. А вот моя головушка точно жалеет.        Боже мой, какая же я глупая! Знала ведь, на что иду, но всё равно попёрлась. Что скажет Питер? Что скажет отец?        Ладно, об отце и брате я сейчас думала меньше всего. Вопрос, волнующий меня больше остальных, заключался в том, как я оказалась здесь и что мне теперь делать. Почему я и одна и сколько мне ждать мою спасительницу? Где она вообще находится?        Долго ли я так пролежала — неизвестно. Через какое-то непродолжительное время хлопает входная дверь, а ещё через мгновение распахивается дверь в комнату. Кейт стоит на пороге, вся промокшая от дождя, заставшего её врасплох. По её белокурым волосам, прямо на плечи, стекают мелкие капли, оставляя за собой мокрый след на багровой кожанке.        — Доброе утро, бунтарка, а точнее, добрый день, — хихикает подруга и, закрывшись небольшой ширмой, стягивает с себя мокрые вещи.        — Сколько времени? — еле выговариваю. Собственный голос кажется слишком громким и давит на барабанные перепонки.        — Почти двенадцать. Твой папа звонил, спрашивал, всё ли в порядке.        Её слова словно ударяют меня током. Я резко вскакиваю с постели, о чём сразу же жалею, но, преодолевая невыносимую тяжесть, хватаю мобильник. На экране высвечиваются десять пропущенных вызовов.        Плюхаясь обратно, одной рукой закрываю глаза и уже примерно представляю, что ждёт меня дома, когда я вернусь. Лишение карманных денег? Домашний арест? Громкие крики отца о том, как он волновался, и новая лекция о безразличном отношении к нему? Всё это могло произойти лишь в лучшем случае.        — Я пропала...        Кейт убирает ширму, и я вижу перед собой высокую, стройную девушку в облегающих джинсах и пушистом розовом свитере. Она отрицательно мотает головой:        — Нет. Я сказала, что ты оставила телефон в машине, а идти за ним было уже поздно и лень. Он позвони в час ночи где-то, мы уже были дома и ты спала. Кстати, храпишь ты просто отвратительно.        Смущаюсь, усмехаюсь. Брат сказал мне то же самое однажды.        — А он что?        — Попросил, чтобы ты перезвонила, как проснёшься. Спокойно так сказал, без криков.        Вздыхаю с облегчением, утыкаюсь носом в подушку.        Даже ругаться не стал, удивительно!        Незнакомое тепло разливается по телу, и я набираю номер отца. Но всё равно продолжаю думать, что по приезду домой мне хорошо от него достанется, поэтому коленки предательски покрываются мурашками. А может, из-за открытого нараспашку окна, холодно ведь.        Однако, к моему удивлению, диалог проходит прекрасно: отделываюсь лишь строгой фразой о том, чтобы до двух была дома, а там мы с ним обсудим, чем я так была занята. К этому моменту Кейт уже во всю готовит на кухне наш завтрак.        Мой взгляд снова скользит по комнате, затем по письменному столу, на котором разместилась целая кипа различных тетрадей и книг. Цветные ручки и карандаши в небрежном порядке лежат в одном краю, маленькие стикеры с заметками приклеены в другом. Но привлекает моё внимание единственный предмет — толстая голубая книга без каких-либо надписей. Она одиноко лежит вне стопок. Замечаю маленький замочек сбоку, но он открыт.        Подхожу к столу, оглядываюсь и проверяю, не следит ли за мной подруга. Я одна. Решаюсь открыть первую страницу и понимаю, что это совсем не книга, а массивный блокнот страниц в шестьсот. В его середине лежит ручка, поэтому он выглядит ещё объёмнее издалека. Наверное, Кейт писала в нём, пока я спала.        Первая титульная страница исписана мелким шрифтом, и я шёпотом читаю:        "Данная книга является собственностью единственной и неповторимой, всевозможной зануды и заядлой оторвы Кейтлин Эмили Харрингтон. Если ты читаешь эту запись, значит, ты не владелец этой книжки и делать тебе здесь нечего. Так что немедленно закрой её и положи на место, не подходи и не смотри на неё. Серьёзно, оставь свои нечистые намерения при себе и займись, наконец, своей жизнью! А пока Кейтлин Эмили Харрингтон жива, всё, что написано дальше, принадлежит только владелице и никому больше!"        Личный дневник! Кейт упоминала о нём однажды. Наверное, именно здесь собранны все её мысли и переживания, все её тайны и важнейшие события в жизни. И я бы очень хотела прочесть его, интерес охватывает меня.        Но делать этого не собираюсь, потому что этот дневник — личное пространство Кейт, её маленький мирок, которым готов поделиться не каждый человек. Я бы тоже не хотела, чтобы кто-то трогал мои вещи без разрешения. Но что-то настораживает меня. Неприятная тревога поселилась у меня в груди и, скорее всего, не зря. Ты мне ещё пригодишься, — непроизвольно мелькает у меня в голове. Будто что-то или кто-то даёт мне подсказки.        От действия таблетки мне легчает, и вскоре я могу передвигаться по дому нормально, без первоначального головокружения. По всем помещениям разлетается ароматный запах кофе и клубничных маффинов, отчего мой желудок недовольно урчит.        — Позавтракаем, и я отвезу тебя, — говорит Кейт с набитым кексом ртом. Я киваю, присаживаюсь за кухонный стол, рядом с ней, и двигаю к себе горячую чашку, грея замёрзшие руки. Осматриваю её острые черты лица и не могу забыть тот дневник.        Там точно есть что-то важное. Однажды мне придётся узнать её скелеты в шкафу.        Делаю глоток крепкого кофе. Ещё один. Задумываюсь о чём-то своём, пропуская мимо ушей болтовню подруги, лишь иногда кивая в ответ. Не замечаю, как быстро пролетает время, и вот я уже сижу в прихожей, завязывая шнурки на своих потрёпанных кедах.        Когда Кейт находит ключи от машины и расправляет свой зонтик, она неуверенно смотрит на меня и тихо произносит:        — Ну что, пошли?        Киваю. Мы выходим на улицу, стоим посреди небольшого дворика. Газон ровный и зеленый, видимо, подстригли его совсем недавно. На травинках блестят капли недавно прошедшего дождя. Я оглядываю дом, откуда мы только что вышли. Одноэтажный, немного постаревший и окрашенный в серый цвет, он напоминает мне наш первый дом в Небраске, где мы с семьёй жили ещё до смерти мамы. Кейт живёт не очень богато, но она ещё ни разу не жаловалась на своё состояние. Само здание досталось им с родителями от покойной прабабушки.        Усаживаемся в машину, Кейт заводит мотор, и в салоне пахнет бензином.        — Фу, — она делает вид, будто её сейчас вырвет.        Я усмехаюсь, пристёгиваюсь ремнём безопасности и облокачиваюсь головой о дверцу, подпирая подбородок рукой. Чувство тревоги и настороженности накатывает медленными волнами, завлекая мои мысли куда-то очень далеко.        Перед глазами проносятся странные образы диких птиц, затем я представляю до безумия красивый, расправленный хвост павлина и вспоминаю, как фанатела по этому существу. У меня было много тетрадей и книг с изображением королевской птицы, и несколько футболок в гардеробе носили её изображение. Даже мой детский сервиз был украшен рисунками павлиньих перьев, что вызывало истерический смех у брата. "Павлинутая" — когда-то он дал мне такое прозвище. К счастью, это было давно и сейчас эта кличка им забыта. Но не мною.        Раздаётся звонок. Нащупываю в кармане телефон, но издаёт звуки не он. Кейт, прикладывая мобильник к уху, отвечает:        — Алло? Да, что случилось?..        Открываю окно, и свежий поток воздуха ударяет мне прямо в лицо. Чувствуется приближение холодной зимы, и в мыслях сразу же всплывает картина из моего постоянного ночного кошмара: огромные сугробы, бессилие, темнота, истошный крик прямо над ухом... Больше всего прямо сейчас я хотела бы оказаться где-то очень далеко, там, где царит вечное лето, где климат более мягкий. Индонезия? Тайланд? Австралия? Камбоджа? Абсолютно неважно. Важно лишь то, что там у людей совершенно другие проблемы и заботы. Возможно, когда-нибудь я перееду и начну жизнь с чистого листа.        Из раздумий меня выводит громкий возглас Кейт:        — Ну я ведь просила аккуратнее, ты ведь знаешь, как это важно для меня! — психует она, а затем почти шипит в трубку: — Придурок, чёртов придурок, как я тебя ненавижу...        Боюсь задать вопрос, но всё же делаю попытку.        — С кем это ты...        — Жди, я приеду, но только посмей после этого хоть раз что-то попросить у меня, — с особой злобой говорит подруга и бросает мобильник на заднее сидение.        Я в недоумении, не решаюсь вымолвить и слова. С минуту мы просто сидим, не издавая ни звука. Перевожу взгляд на подругу и вижу её в профиль, взгляд пуст и устремлён куда-то вперёд. Жмурится, закрывает лицо руками и упирается лбом в руль. Дышит глубоко, пытаясь успокоиться. Я дотрагиваюсь до её плеча, и Кейт резко принимает прежнее положение.        — Макс, Билли Джо... — начинает она, делая долгую паузу, и моё сердце уходит в пятки. Что-то случилось. Что-то плохое, а может быть даже ужасное. Каждая секунда молчания терзает меня, мне становится невыносимо интересно и дурно одновременно.        — Что с ними?        — Проблемы. Опять отца придётся просить.        — О чём ты? Где они? Что произошло? — заваливаю её вопросами. Она переводит взгляд на меня. В одно мгновение мне кажется, будто я вижу в её глазах устрашающую пустоту, усталось. Чуть-чуть и девушка свалится прямо на меня без сознания. Но это всего лишь игра моей фантазии.        — Я потом всё объясню. Отвезу тебя и поеду к ним. Ладно? — Нервно стучит пальцами по ноге. — Боюсь сорваться на тебя.        — Куда поедешь?        Но ответа не последовало. Закусываю губу, неловко.        Кейт заводит автомобиль, и мы трогаемся с места. Отворачиваюсь к окну и смотрю на мелькающие картинки: люди, расправляющие свои зонтики, череда серых домов с красными крышами, девочка, выгуливающая овчарку... Окленд живёт, Окленд дышит. Мой родной город, и я понимаю, насколько сильно привыкла к нему. Его мне не заменит ни одно другое место. Ни Австралия, ни Камбоджа, ни тем более Тайланд.        Всматриваюсь в каплю на стекле и вижу в ней собственное искажённое отражение. Когда мы останавиливаемся у светофора, оглядываюсь на подругу, ожидая, что она всё-таки что-то скажет. Кейт поворачивается ко мне, собирается с мыслями и, немного помолчав, произносит:        — Они арестованы. Надо срочно выручать их.