По ту сторону Земли

      Бессонная ночь и беспокойное раннее утро были пережиты. Солнце уже припекало, военные снова взялись за строительство ограждения, беженцы оставались начеку, но Алёна чувствовала, будто вот она, её личная заря, которую она так давно ждала. Вот тот ласковый лучик солнца, что посапывал в своей кроватке, словно и не было ставших кошмаром наяву трёх недель разлуки. Она пока ещё не верила. Сколько раз подобное снилось ей на рассвете, она просыпалась с той же блаженной улыбкой, с какой теперь разглядывала лицо своего сына. Громова впитывала каждое мгновение, на случай, если в следующий миг реальность дрогнет, и она вновь проснётся в землянке одна. Но видение всё не кончалось. Это была явь. А Алёна чувствовала себя сейчас самой счастливой женщиной на всех обитаемых планетах.       — Юр...       Прибираясь в соседней землянке, Надежда уже несколько минут лукаво поглядывала на Ракиту. Он был весь на нервах с того самого момента, как узнал, что его некогда любимый внук вернулся в лагерь.       — Нет. Не могу я... так сразу.       — 'Так сразу'? Ракита, уже сколько часов прошло! Ты его хоть глазком-то увидел?       — Да какая разница! Пока Максимка не вернётся... Нет, не могу!       — А что изменится, когда Макс вернётся?       — Тогда... Тогда он возьмёт Сашку на руки и подтвердит, что считает его своим сыном. И всё станет по-прежнему.       — Юра, если ты любишь его как внука, о чём мы вообще говорим? Чужих детей не бывает, знаешь ли! Ты родного сына-то вон сколько лет в глаза не видел?       — Так, ну-ка! Это вот вообще другое!       — Да ладно, ладно. Я тебе только донести хочу, что пока он маленький — отец тот, кто воспитывает. А как вырастет, то ему уж решать.       — 'Ему решать' — что тут решать-то, якорь мне в зад!.. Не торопи меня, Надька! Я тебе вот, что скажу. Погорячился тогда, да. Никакого зла на Сашку и Алёну не держу. Алёнка несмышлёная ещё была, запуталась девочка. А Сашка вообще ни при чём. Просто я всегда верил, что он мой, родной, Ракита! А теперь представляю, как он будет расти и всё больше напоминать мне своего настоящего папашу... Гены ведь, чтоб их!       — Да откуда ты знаешь, Юр? Может, он Витькиной копией будет? Глупости говоришь, неважно это всё! Собирайся, давай, и пойдём, проведаем их.       Беженцы, понимая что доживают в своих землянках последние деньки, за которыми предстоит невообразимо сложное и опасное путешествие неизвестно куда, слегка оживились благодаря новостям о возвращении Алёниного сына и визите переметнувшегося на их сторону военного. Последнему едва ли можно было доверять, к тому же руководство решило никого не посвящать в план, который они обсудили ночью с этим офицером. Но делать было нечего.       — О, вот вы и проснулись, — в комнатку шагнула Зябликова. — Ну, как у нас настроение?       На кровати сидел Александр, невзначай покусывая посыпанный сахаром кусочек пшеничной лепёшки. Алёна раскладывала и внимательно осматривала обновки детской одежды, которые ночные гости принесли среди прочего.       — Смотрю, алименты тебе одеждой заплатили? — осторожно пошутила Ира.       — Ага, — Громова скривила губы, — это всё пригодится, я рада.       — Точно рада? Тогда что опять грустная? Сегодня вообще не ожидала увидеть тебя в таком настроении.       Алёна скомкала в руках детскую рубашку. Ещё больше нахмурившись, она посмотрела в глаза подруги:       — Зачем он вернул его? Ты понимаешь его мотивы? — Растерянно изогнув бровь, Зябликова молчала. — Эрбет допрашивал Германа всю ночь и в итоге отпустил. Неужели он просто так доверился ему? Они не понимают, с кем связываются!       — Но мы не знаем, о чём они говорили...       — Это неважно! Герман способен на любую ложь! Он мог использовать ребёнка, чтобы подобраться к нам. А это значит, что прямо сейчас мы все в смертельной опасности!       — Хочешь сказать, он пожертвовал собственным сыном ради раскрытия нашего местонахождения?       — Хах! Это Герман! Он не умеет любить, этот человек способен на всё, нам ли не знать! Эрбет не знаком с ним, он совершил ошибку! И, возможно, уже сейчас нам всем подписан смертный приговор!       — А эта девушка, которая пришла с ним? Она — веррийка, судя по всему.       — Она может ничего не знать. Он просчитывает каждый шаг и не посвящает в свои планы всех подряд.       — Может, всё-таки имеет смысл расспросить её.       — Может, — Громова устало опустила глаза и погладила сына. — Спросить, как обращались с Сашей. Ир, он... как будто... Он не такой, как раньше. Изменился.       — Конечно, он напуган и устал от всех этих скитаний, — Зябликова игриво ущипнула малыша. — Скажи: «Я же маленький!» Да, Сашка?       — Он всегда был таким... живым, любознательным. Что-то рассказывал мне постоянно. Но со вчерашнего вечера он не проронил ни слова... Ни звука...       Подруги замолчали, и, словно в подтверждение Алёниных слов, в землянке стало тревожно и слишком тихо. Мальчик, уловив это, сник и сильнее вжался в спинку мебели. Громова сомкнула намокшие веки и поспешила прижать сына, обнять как можно крепче...       Как бы капитанской дочке этого ни не хотелось, покинуть укрытие ей всё же пришлось. Хотя бы для того, чтобы набрать и прокипятить воды. Оживление в лагере лишь угнетало — Макс до сих пор не вернулся, и времени у него оставалось всё меньше. Девушку с наполненным котелком воды окликнул тот, с кем она последние дни не общалась совсем.       — Алён!.. Алён, ты это... — Юра, держа позади себя Надежду и Орлушу, стоял в нескольких метрах слишком бледный для столь солнечного дня. — Мы... Я... Сашку бы повидать нам. Да.       Громова, сдерживая улыбку, подняла глаза на Ракиту и почувствовала, как по щеке побежала слеза. Боковым зрением она заметила движение у своей землянки — Ира вывела Александра наружу вместе с Виктором и Валерией.       — А-а вон и он! — воскликнул Орлуша.       Старпом просиял, завидев внука.       — Смотри, как жмётся, напуганный! — Ракита пытался справиться с дрожью в голосе.       — Да, я переживаю, как всё это отразилось на его психике.       — Ой, да оживёт! — подбодрила всех Соломатина. — Здесь-то все свои, родные!       — По-пойдёмте уже к ним! — позвал всех Орлуша.       На дворе был уже полдень, солнце жарило нещадно. И если уже привыкшие к климату люди были просто утомлены этим маревом, то для таких созданий, как вельсы, пустыня казалась настоящей духовкой. Вельсийка Элмари знала, на что шла, когда упрашивала своего хозяина взять её с собой. Немного отдохнув ночью, она с раннего утра искала общеполезную работу, чувствуя, что просто обязана трудиться не покладая рук в качестве благодарности. Но сейчас зной стал нестерпимым, тонкая зеленоватая кожа, казалось, необратимо иссыхала, испаряя драгоценную влагу ежесекундно, оттого девушка решила позволить себе переждать непогоду в укрытии. Ближайшим оказалась лавочка под навесом у одной из землянок. Знакомое лицо тут же приметил Александр. Маленький Виктор пытался развеселить друга, но тот его будто не замечал. Вскоре сын Зябликовой обратил внимание на веррийских ребятишек неподалёку, а Александр затопал к отдыхающей вельсийке.       Алёна почувствовала, как начинает закипать кровь от вида её сына в компании «подружки» Германа. Девушка резко ускорила шаг и припустила за Сашей.       — Ой, привет... — проговорила Элмари, стараясь разглядеть мальчика за снующими в глазах чёрными точками.       Малыш улыбнулся и вскарабкался на место рядом.       — Саша! — подлетела Громова. — Иди сюда!.. Не подходи к ней, слышишь?!       Элмари тоже вскочила на ноги, позабыв о недомогании. Морячка вперила в вельсийку взгляд полный ненависти и прижала Александра к груди, словно тому грозила серьёзная опасность.       — Я запрещаю тебе подходить к моему сыну, — процедила Громова на веррийском. — Тебе не достаточно того, что он запуган?! Он не говорит и боится всего вокруг! Что вы с ним сделали?!       Шок вперемешку с раскалённым ветром выгнали из головы Элмари все мысли.       — Отвечай, что тебе известно о планах Германа?! Ты, наверняка, спала с ним! Он говорил, почему вдруг решил вернуть Сашу в лагерь?!       — Я... — последние слова Алёны задели девушку, но поднять глаза она не смела. — Рэм никому не говорил про ребёнка, никто не знал. И я мало, что знаю. Вы — его мама, я поняла это, только когда встретила Вас. И... — щёки Элмари едва заметно порозовели, — я была просто домработницей.       — А я — мать этого мальчика, ты права. И я запрещаю тебе даже близко подходить к моему сыну и к этой землянке! Ты поняла меня?       — Д-да, госпожа, — выпалила привычное обращение Элмари.       Почтительно склонив голову, девушка засеменила прочь.       — Алён, ты как? Тебе самой бы успокоиться.       — Девочка моя, ты чего так на неё? — подоспела Надежда.       — Может, потому что они похитили моего сына?       — Ну, не она же похитила! Напугала малыша только ещё больше!       — Та-ак, ну-ка! — Ракита протянул руки и извлёк мальчика из объятий матери. — Эх, парень... Знал бы ты, как по тебе дедушка соскучился!       — И бабушка!       — И я! — присоединилась Валерия.       — И-и я! Мы все! — вставил Орлуша.       Слёзы счастья на лицах людей, дополненные недавней перепалкой его мамы с бывшей няней, заставили Александра окончательно загрустить и начать плакать вместе со всеми.       — Где Лучик? Может, он бы Сашку оживил?       — Ой, да этот паразит, наверное, опять пошёл вместе с котом еду у военных клянчить!       — Здесь очень жарко. Лучше вернуться в землянку.       — Да, пойдёмте внутрь.       — Орлуша, — Юра вернул Александра Алёне и вдруг посерьёзнел. Он остановил парня у входа, пропуская женщин в укрытие. — А чего этот гад сегодня вспоминал то, как Витька меня от рака спас?       — Н-не знаю.       — 'Правды я не переживу'. Тьфу ты! Что ещё он скрывает?.. Ты что помнишь о той ночи?       Орлуша пожал плечами:       — Я помню, там была не-незнакомая девушка. О-она вколола вам что-то, и-и игла была вот такая длинная! — он показал пальцами внушительный отрезок.       — И что это за лекарство такое...       — Е-его дал ей к-капитан. Оно было в ампуле.       — А Герман?       — О-он стоял у клетки и-и следил за улицей.       — Неясно только, где Витька эту ампулу достал. Может, в этом дело... Да что бы там ни было, мой друг никогда бы не пошёл на что-то гнусное! Даже ради того, чтобы спасти меня! Какое мне дело, как он достал лекарство?! Пусть эта мразь не надеется, что я могу разочароваться в Викторе! Никогда этому не бывать!       — Так, ты чего тут психуешь, Ракита? — из землянки выглянула Надя. — Пойдёмте к нам, спеклись тут уже, небось!       Мужчины прошли внутрь. Вскоре к ним присоединилась и Ксения. Вся семья сегодня негласно объявила себе выходной, хотя бы на первую половину дня. Эмоциональное состояние Алёны и Александра требовало хорошей разрядки, поэтому серьёзные вопросы было решено в этот день больше не поднимать.

***

      — Проверка документов! Всем приготовить паспорта!       Автобус прибыл на конечную остановку. Люди гуськом выбирались из салона и сразу попадали на спонтанный паспортный контроль, который устроила полиция. В этот раз ни один из пассажиров подозрений не вызвал. И неизвестно кого, Бога или Дьявола, нужно было благодарить за то, что сутки назад рейс из Шелама в деревню не посетила подобная проверка. Вельсийка бы её точно не прошла.       Герман скоро поймал транспорт до ближайшей от дома остановки, затем быстрым шагом преодолел расстояние до двери квартиры. Казалось, на счету была каждая минута — если даже за эти сутки полиция сюда не наведывалась и не звонила, то могла сделать это сейчас, в любой момент. Только заперев за собой входную дверь и постояв в гостиной в полной тишине, Ворожцов начал успокаиваться. Пропущенных звонков не было. Следов пребывания ребёнка не наблюдалось. На случай, если спросят, куда девалась домработница, Герман ответ пока не придумал, но да вряд ли её жизнь кого-то заинтересует.       Автобус до города ехал долго, медленно и постоянно останавливаясь, и теперь время было уже далеко за полдень, шёл последний день официального больничного. От недавней травмы, полученной в полицейском участке, голова почти не болела, и это всё пришлось как нельзя кстати — иного способа выбраться за город придумать было бы непросто. Ворожцову вообще везло в последних затеях, несмотря на огромные риски. Смыв с себя пыль и песок, мужчина извлёк из письменного стола сохранившиеся копии списков заключённых трудового лагеря.       Когда на землю начали опускаться первые сумерки, наконец, произошло того, чего Герман так ожидал — зазвонил телефон. Голос комиссара впервые звучал столь холодно и строго.       — Завтра перед работой заедешь ко мне.       Вот и всё. Скорее всего, это конец. Наверняка, комиссар обдумал всё произошедшее, выслушал показания дежурного, сложил два и два и пришёл к выводу взять Германа под стражу. Но даже при таком раскладе Ворожцову есть, что сказать, молчать он не будет. С таким же настроением — готовый к разоблачению — следующим утром полукровка позавтракал остатками съестного, надел чистый мундир и проводил себя сосредоточенным взглядом в зеркало.       — Садись, — комиссар указал дымящейся сигарой на стул напротив своего рабочего места. Шорох бумаг, заполнивший паузу, звучал по-особенному сухо и тревожно. — Как самочувствие?       — В полном порядке, после зайду закрыть больничный.       — Это хорошо, — Демон отвлёкся и внимательно посмотрел на Ворожцова. — В принципе, и так понятно, что ты оклемался. Всю ночь ведь где-то разгуливал.       Герман нахмурился. От последней фразы комиссара он опешил, но едва ли понял, что именно тот имел в виду.       — Да, вы правы, рэм, а откуда вам это известно?       — Да город маленький, все друг друга знают же, — ушёл от ответа офицер. — Никуда от чужих глаз не скрыться... Где был-то?       За домом Германа установили слежку, не иначе. Комиссар упомянул только ночь — скорее всего, следить начали либо прошлым вечером, либо этим утром...       — Одна моя знакомая пропала. Она — проститутка, работает по ночам.       — Вон оно что. Где искал?       Было очевидно, что Германа допрашивают, а фальшиво любезный тон Демона с каждым вопросом становился всё более угрожающим.       — Она живёт в районе Западного автопарка. Там прошёлся, зашёл в несколько борделей.       — Адреса?       — Шёл от окраины в сторону дома. Заходил в те, что попадались на пути, точных адресов не знаю.       — Да кто бы сомневался! — вдруг гаркнул комиссар. Кашлянув и размяв пальцы, он добавил уже спокойно: — Проверим.       — Могу я поинтересоваться, по какому поводу установили слежку за моей квартирой, и к чему этот допрос?        — А я не знаю, Герман, — в голосе старшего офицера снова проскочила издёвка. — Может, потому что ты застрелил информатора, который на допросе назвал твоё имя? Мы проверили его показания. Сверялись с картой. И ни-ко-го не нашли!       Ворожцов старался не смотреть начальнику в глаза и при этом не выглядеть подозрительно.       — Я уже говорил, что это была моя спонтанная инициатива, которая просто пошла не по плану. Я был вынужден обороняться, он ранил дежурного. По-вашему, нужно было позволить ему кого-нибудь убить?       — Да этот перебежчик был важнее дежурного! — разбросанные письменные принадлежности со звоном подпрыгнули от сильного удара ладонью по столу. — Говоришь, ничего нового у него так и не выведал? Только как мы теперь это проверим? Поверим тебе на слово?       — Не вижу оснований мне не доверять.       — А я вижу! К сожалению! Теперь!       Тиканье настенных часов раздражало. Более не желающий терять профессионального хладнокровия комиссар молчал.       — Со дня того штурма с тобой что-то не то, Герман, — наконец продолжил офицер. — Слишком много подозрительного, уж прости. Да, когда твоё доверие предают люди, с которыми ты уже стал полноценными коллегами, за которых ты сам впрягался, это донельзя паршиво, но когда это начинает пахнуть госизменой...       — Рэм, какая госизмена, о чём вы...       — ...Тогда это принимает уже совсем иной оборот! Но даже это бы меня так не злило, будь у меня много времени. А я ухожу в отставку уже через неделю. Но не надейся, что просто так это оставлю! — Демон подался вперёд, приблизившись к подчинённому. — Пока не будет каких-либо доказательств твоей вины или невиновности, я буду лично трясти новое начальство, чтобы мне докладывали, какие у майора Ворожцова были дела в этом проклятом лагере!       Герман сидел уже безразличный к подозрениям комиссара, успокоенный лишь тем, что у того пока не было на руках никаких доказательств.       — Разобраться во всём этом для меня теперь дело принципа, — тон Демона норовил пробрать до костей. — И мне интересно, как эта история может быть связана с произошедшим на плантации, в штабе которой числишься именно ты!       — О чём вы? Что-то случилось в трудовом лагере?       — А тебе не сообщили ещё? Да, кое-что произошло этой ночью. Как раз, когда ты разыскивал свою знакомую. Стоим на ушах, — комиссар отстранился и быстрым движением извлёк из объёмной папки бумагу. — Тебе знакомо это имя?       Толстый палец начальника указал на напечатанные на листе инициалы. Периферийным зрением Ворожцов заметил, как пристально Демон наблюдает за его реакцией.       — Мóнэ Лакэ́ртэ... Да. Я видел его в списках.       — Это один из работников плантации. Его обвиняют в сегодняшнем поджоге.       — Поджоге?       — Выгорело больше половины новых насаждений. Один из бараков тоже пострадал. Пожарные приехали быстро, но огонь очень быстро распространился.       — Лично с ним не знаком. Его уже допросили?       — Мне ещё не докладывали. Его держат в лагере, сейчас там много работы. Так что ближайшее время разгуливать без дела тебе не придётся.       — Слежка за моей квартирой продолжится?       Демон равнодушно изогнул бровь:       — Какая тебе разница, если нечего скрывать? В любом случае, не тебе решать. Тайны следствия, сам понимаешь.       — Но я так и не понял, в чём меня подозревают.       — В госизмене, Герман. Ты самовольно проник в камеру к исключительно ценному информатору, не уведомив начальство, и убила его пуля из твоего табельного оружия. Этот же информатор назвал твоё имя, подтвердив связь с Людьми из лагеря беженцев. Всё выглядит так, будто ты решил избавиться от него, пока он не наговорил про тебя лишнего. Поверь, — вновь нагнулся комиссар, — не будь ты полицейским, разговор был бы другим. Поэтому не жалуйся. За тобой будут следить столько, сколько посчитают нужным. И допрашивать тоже. И если ты окажешься чист, всё по-тихому забудется. Никому не нужно распускать слухи о ненадёжности офицерского состава Центрального отдела. Но если выяснится иное... — Демон посмотрел Ворожцову прямо в глаза и вкрадчиво произнёс: — Я тебе дам один лишь совет. В этот раз сделай верный выбор самостоятельно.       ...       Служебный полицейский джип наконец вырвался с тесных столичных улочек и с ветерком нёсся по пригородной трассе, вздымая у обочины песчаную пыль. Радио в салоне напевало ненавязчивые куплеты с приятным мотивом, пустынные пейзажи вокруг приветливо отражали лучи утреннего солнца. Водитель молча и безучастно крутил баранку, пассажир-офицер задумчиво смотрел куда-то вдаль, облокотившись на дверцу с опущенным стеклом. Болела голова. Однако совсем не от полученной пару дней назад травмы, Герман был в этом уверен. Боль возникла от того пристального взгляда комиссара. Разве что кровь носом не пошла... Не повезло связаться с начальником-магом; наверняка, если захочет, он сам может так мозги на допросе вскипятить, что не только в существование Демонов поверишь...       Трудовой лагерь, место работы майора полиции, находился недалеко от города. Автомобиль свернул с главной трассы, покатился по нелюдимой местности и вскоре на горизонте показалась огороженная территория. Уже издалека было заметно пепелище — посадочные работы начали вестись всего несколько дней назад, но первым же саженцам было суждено стать жертвами коварного саботажа. Пожарные и медики уже уехали, сквозь сетчатый забор было видно лишь всюду снующих рабочих — невольников, обречённых коротать на плантации дни за то, что не родились чистокровными.       — Доброе утро, рэм майор! — поспешил показаться на глаза начальнику белокурый лейтенант.       — Да уж явно не доброе, — хмурясь от боли, бросил Герман.       Выжженная земля источала всюду запах гари, так что лица рабочих прикрывали маски. Конечно, с последствиями поджога придётся иметь дело, в первую очередь, самим полукровкам. И вряд ли это может ограничиться одними лишь работами.       — Выродки. Зубы скалят теперь, видел их физиономии?       Подполковник, начальник трудового лагеря, стоял у окна с гримасой полной отвращения.       — Этот сволочь их хорошенько обработал. Наплёл про полицейский произвол, про чистки полукровок, про расстрелы. Теперь каждый из них будет спать и видеть, как бы сбежать отсюда или устроить что-то подобное!       — Ну, почему 'наплёл'? Это же правда, — устало произнёс Ворожцов.       — Хм. Важно не это, а то, что во всём Искэре шум поднимется, если «обиженные» полукровки вдруг начнут качать свои права. Чего уж говорить об одном нашем лагере!       — Кто вообще этот поджигатель? Что вдруг его сподвигло?       — «Злые полицейские». Четверо суток назад в траншее за стройматериалами на утреннем обходе нашли девушку без сознания. Признаки сексуального насилия. Отправили в лазарет, где её навестил братец. Там он выяснил, что сделали это трое наших охранников. С её слов. А через день девушка вскрыла себе вены. Как ты догадываешься, наш народный мститель и есть этот самый брат.       Герман потёр висок:       — Но если потерпевшая рассказала обо всём, почему не разобрались? Она не писала заявление?       — А ты как думаешь? Он все уши нам здесь прожужжал. Я не знаю, сам он это выдумал, или сестра действительно ему что-то ляпнула, но никаких заявлений от потерпевшей не было.       — А охранники?       — А что охранники? Какое им дело до обвинений этого психа? Все немы как рыбы. И мне совершенно не хочется в этом разбираться. Главное, что предстоит решить — какими санкциями мы ответим. Потому что у нашего героя были сообщники. В темноте никто из караула не видел их лиц, но не меньше трёх человек. А все рабочие молчат и покрывают их.       — Опрашивать весь лагерь, выходит? — Германа затошнило от одной этой мысли.       — Да. Но судя по тому, что имеем сейчас, это ничего не даст.       — Если не хотят подставлять невиновных, сами признаются.       — Ага, — подполковник задумчиво потёр губы, не отрывая от окна полного презрения взгляда. — И чтобы ускорить этот процесс, надо надавить. И посильнее. Не хотят верить нам, пусть боятся.       — Вы же сами говорили, что лишнее недовольство полукровок нам ни к чему?       — Пока история не вышла за пределы лагеря, это недовольство должно пресекаться на корню. Мы, Герман, находимся на объекте особого статуса. Не мне решать, какая политика будет теперь избрана по отношению к рабочим, но, надеюсь, власти будут солидарны со мной. И, конечно, вовне вся эта история не должна просочиться.       Снова эти бесконечные списки, осмотры бараков, вызовы и поиски подозреваемых... К концу смены подполковник объявил, что для пущего давления стоило бы устроить допросы ночью. Следующий день был тоже рабочим, поэтому было решено объявить хотя бы двухчасовой вечерний перерыв и после без устали копаться ещё целые сутки.       За отведённые два часа Герман успел съездить домой, а, когда вернулся на плантацию, был уже поздний вечер. Рабочие разошлись по баракам, отравляющий лёгкие запах гари в ночной прохладе слегка потускнел. Лейтенант без намёка на усталость время от времени постукивал по клавиатуре, просматривая на мониторе базу данных. На стуле в невозмутимой позе сидел сам поджигатель, бросая исподлобья полные сдержанной ярости взгляды чёрных, напоминающих агаты глаз. Очередной допрос был завершён, и подполковник вышел на перекур, не намереваясь отпускать саботажника, как минимум, до утра. В штабе стало тихо, только маленькое радио своим ночным эфиром разбавляло эту тягучую рутину.       На тумбе под окном в подсвечнике догорали две свечи. От мысленного воспроизведения показаний всех допрошенных Германа вдруг отвлёк услышанный сквозь мысли знакомый мотив:       «Создатель мой…       Пусть, подобно мне, не умрёт...»       Где и когда он мог слышать эту песню, Ворожцов не представлял. Видимо, играла где-то фоном…       Лампа на столе замигала. После двух непродолжительных затуханий она погасла вовсе. Обесточенный компьютер под соседним столом умирающе ухнул. Лейтенант выругался, посетовал на ненадёжность генератора и отправился выяснять причину поломки. Свечи на тумбе всё ещё испускали тоненькие языки пламени, оставшись теперь единственным источником света в комнате, а радио всё не стихало, источая неизвестно где слышимый ранее напев. В памяти бывшего учителя выживания всплыло лицо Виктора Громова, его фигура на мушке пистолета. Воспоминание сменилось — теперь на прицеле был Герман, а спустя миг — всюду блестевшие осколки зеркала... Что сейчас делают Алёна и его сын? Своим поступком Герман избавился от балласта, не более, вряд ли он в состоянии оказать беженцам реальную помощь. А вот себе он помочь может — нужно лишь раскрыть комиссару местонахождение веррийской стоянки. Правда, тогда придётся рассказать и о ребёнке… Зато появится возможность, что, в качестве исключения, Ворожцову позволят оставить сына, и ни от кого не понадобится его больше прятать…       — Ну что, ещё не выбрал?       Майор вздрогнул.       — Позволишь страдать всем или укажешь на сообщников?       На пороге стоял подполковник, сверля взглядом поджигателя. Вопросы, очевидно, были адресованы ему. Однако Герман воспринял это и на свой счёт — ближайшие сутки ему необходимо было решить, как действовать дальше. И к одному из двух вариантов он склонялся в куда большей степени.       Настольная лампа вновь осветила кабинет. Свечи тлели, угасая. Лейтенант вернулся за оживший компьютер, но вскоре был отправлен в один из бараков, чтобы под конвоем привести в штаб очередного подозреваемого. А потом второго, и третьего…       — Клянусь, я им ещё устрою революцию, — прохрипел прокуренным голосом подполковник, допивая шестую чашку кофе. — Им этот пожар спичечкой покажется.       Уже светало. Ещё через пару часов все рабочие и полицейские выстроились для утренней переклички. Первые лучи солнца, засевшая в подкорке мелодия гимна и туман в сонной голове… К чёрту все метания, надоело что-то скрывать, о чём-то беспрерывно думать ночами. Герман выбрал. Будь что будет, но свою роль он отыграет так, как надо.

***

      Ночь в городе, полном Демонов — очень напряжённое время. Может, это лишь плод разыгравшейся фантазии или самовнушение, но, глядя на местных ночных прохожих, без задних мыслей убеждаешься, что перед тобой действительно нечисть.       У Макса уже был непродолжительный опыт выживания на этих улицах. За более чем два с половиной года здесь почти ничего не изменилось. Хотя возле каждой торговой палатки и магазина выстраивались теперь длинные очереди, и оборванцев в закоулках стало больше. О последних моряк знал не понаслышке, ведь с тех пор, как Григорьев, покинув лагерь, столкнулся с первым встречным искеритянином, его новым амплуа стал «немой полоумный бездомный». Парень старался не контактировать ни с кем из местных, но если приходилось, то в ход шли нечленораздельные звуки, сбивчивая жестикуляция и пустой взгляд в сторону. Маскировать Максу пришлось не только незнание языка, но и шрамик на скуле, оставшийся от давно удалённой татуировки. Поэтому вымазанное в пыли и обрамлённое лохмотьями почти две недели небритое лицо играло только на руку и удачно дополняло выдуманный образ. Впрочем, городским бомжам, к которым прибился Григорьев, было глубоко плевать на детали. Возможно, и на то, был новенький блаженный глухонемой Демоном, Полудемоном или Человеком. Больше всего матёрым бродягам была близка версия, по которой Максу отводилась роль неизлечимо контуженного на фронте солдата. Отнеслись к нему с умеренной враждебностью, без надобности не трогая.       Как выдали на допросе пленённые после штурма военные, майор полиции, которым, предположительно, и был Герман Ворожцов, состоял в штате Центрального отделения, адрес которого был беженцам известен. Поэтому Макс после изнуряющего путешествия до города подобрался к самому зданию участка и устроился с группой бомжей неподалёку, чтобы денно и нощно отслеживать прохожих. Ожидание было невыносимым; с каждым безрезультатно прошедшим днём казалось, что похищенный ребёнок подвергается всё большей опасности, что Макс только зря тратит время, и адрес выбран неверно. Но отчаянная вера моряка была вознаграждена, и на третий день пристальных наблюдений Григорьеву улыбнулась удача — из главного выхода по ступенькам, чуть ссутулившись, спускался Герман.       Макс понимал трудность положения. С одной стороны, ему нельзя, было показываться старому знакомому на глаза — уж кто-кто, а Ворожцов мог почуять неладное даже под маскировкой. С другой, необходимо было выведать местонахождение Александра, которое знал лишь Ворожцов. Поэтому Григорьев решил во что бы то ни стало не упускать полицейского из виду — рано или поздно он должен будет привести его к мальчику.       Майор сел в первый попавшийся служебный автомобиль, который сразу же тронулся. Моряк припустил следом. Узкая проезжая часть и плохо отлаженная система городского транспорта поначалу играли ему на руку, и Григорьев, расталкивая прохожих, проследил за машиной пару кварталов. Но затем джип выехал на одну из главных улиц, прибавил скорость, и Макс осознал, что вот-вот упустит его. Только едва не сбив стенд уличного торговца и налетев на патрульного, парень остановился: экспрессивно промычал на попытку охранника схватить его за ворот, ловко вывернулся и поспешил обратно. В этот раз упустил. Но зато теперь точно известно, что полицейский участок выбран верно, и Герман непременно туда вернётся.       В тот день Ворожцов больше не появился. На следующий и через сутки тоже. Хотя до этого Макс ждал куда больше времени, вся эта ситуация очень нервировала, особенно при почти полном отсутствии еды и каких-либо удобств, и Григорьев уже начал думать, а не уехал ли Герман из города насовсем.       После ссоры с пьяным вдрызг бомжом моряк покинул облюбованное место для ночлега и позволил себе прикорнуть ближе к улице, где опасность нарваться на патруль была выше, но и обзор открывался лучше. Тёплая, согретая городскими камнями ночь прошла без происшествий, и на утро Макс впервые за своё путешествие с удивлением почувствовал себя выспавшимся. Он сам по себе проснулся с первыми лучами солнца, чтобы как можно раньше быть на стрёме.       И вот, когда солнце уже вовсю золотило конусовидный купол большого здания, у полицейского участка показалась знакомая фигура. Григорьев просиял, ведь раз он подловил Германа ещё на входе, удастся морально подготовиться к скорой слежке. Макс покрепче закрепил на корпусе свой походный узелок. Подходить слишком близко было опасно — вряд ли полицейские одобрят отирающегося подле них бездомного. Парень устроился метрах в десяти от одной из припаркованных служебных машин и вперил голубые глаза в заветные двери.       Он готов был видеть Ворожцова в каждом выходящем из здания человеке в форме, но не рассчитывал на скорое его появление — всё же это место работы, где люди обычно проводят целый день, а не несколько минут. Каково же было удивление моряка, когда Герман показался на выходе, по подсчётам, менее чем через полчаса. Движения мужчины были слегка нервными. Ворожцов, сжимая в руках папку, в полубеге спустился по каменной лестнице, остановился, осмотрел парковку и уверенно зашагал к свободному водителю. «Снова на забег», — с досадой подумал Макс, прячась в тени дома и мысленно прокладывая себе маршрут на пару ближайших кварталов. Может, в этот раз повезёт, и если машину и не получится всегда догонять, то она хотя бы не скроется из виду?       На сторонние размышления времени не было, водитель завёл мотор. Григорьев старался бежать на свободной стороне улицы, чтобы не привлекать внимания патрульных и самого Германа. Знакомые кварталы скоро остались позади, на очереди был выезд на шоссе. После передышки на светофоре Макс с надеждой выдохнул — автомобиль повернул в другую сторону, так что следующие двадцать минут прошли на уютных узких улочках, бегать по которым парень наловчился. Да и главным было не догнать, а выведать конечный пункт назначения.       Машина ехала прочь от центра, прохожих становилось всё меньше, как и транспорта, отчего водитель немного прибавил скорость. Но совсем устать Григорьев не успел — спустя минут десять джип остановился. Герман покинул салон, Макс нырнул в ближайшую подворотню. Полицейский пересёк улицу, прошёл к небольшому двухэтажному домику, достал ключи и скрылся внутри. Мужчина заметно торопился, даже не запер за собой дверь. Действовать нужно было немедленно, ведь если Александра не окажется здесь, слежку придётся продолжить. Моряк, как ни в чем не бывало, дошёл до распахнутой двери квартиры и шагнул за порог.       Взору Григорьева предстала неотделённая от прихожей гостиная. Напротив входной двери — деревянная лестница, ведущая на второй этаж, где раздавалось негромкое шуршание. Макс, осторожно ступая, в несколько шагов оказался у противоположной стены, у арки, ведущей на кухню. Везде пусто. Рядом с кухней — кладовка с нишей, в которой помещалась потёртая кровать. Возможно, на ней спал его сын? Но теперь здесь никого не было. Моряк понял, что не может уйти, не осмотрев второй этаж. Лестница наверх вела лишь одна, поэтому, если Герман решит спуститься именно сейчас, они непременно столкнутся...       Григорьев стиснул в руке рукоять пистолета и начал неторопливый подъём. Ступенька за ступенькой. Если ребёнок здесь, Ворожцова придётся убить. Да, Макс — не убийца, но Алёна права — этот человек причинил им много горя, и его просто опасно оставлять безнаказанным. Убийц от этого меньше не станет, но речь идёт о защите семьи.       С этими мыслями Григорьев достиг вершины лестницы. Прямо перед ним за распахнутой дверью находилась комната. Герман, склонившись над письменным столом, уже заканчивал собирать в папку последние бумаги. Макс плотно прильнул к стене и, едва дыша, прошёл до угла с дверной рамой. Противоположную стену заветного помещения предательски скрывал угол ванной. Между тем шорох на столе стих. Прозвучала пара шагов — Ворожцов подошёл к окну. Затем, резко развернувшись, он заторопился к выходу. Макс задержал дыхание и впечатался в стену прямо возле двери, надеясь, что Герман просто проскочит мимо.       Так и случилось. Почти. Бывший учитель выживания сильно спешил и, наверняка, не был настроен глазеть по сторонам. Выйдя на лестницу, он просто продолжил движение вниз, к входной двери. Однако человеку свойственно привыкать к обстановке в своём доме, так что даже боковым зрением улавливаются малейшие изменения. Мужчина преодолел несколько ступенек. но вдруг обернулся. Макс тут же навёл руку, сжимающую пистолет. Герман вник не сразу; нахмурился и перевёл удивлённый взгляд на целящее в него оружие.       — Руки!       Ворожцов, помедлив пару мгновений, повиновался. Теперь его лицо выражало крайнее раздражение.       — А вот и Макс... — процедил он. — Как всегда наш герой норовит всё испортить…       — Заткнись! — Макс угрожающе дёрнулся, заметив намерение Ворожцова дотянуться до кобуры. — Поднимайся обратно!       Парень спиной вперёд прошёл в комнату с письменным столом, продолжая держать полицейского на мушке. Его снова ждало разочарование — у необследованной ранее стены находились лишь заправленная кровать и шкаф.       — Где ребёнок?       — Там, где должен быть.       — Отвечай!       — А то что? И не слишком ли ты печёшься о моём сыне?       — Он мой сын! Я был рядом с ним эти годы. И я убью за него!       — Как же ты узнаешь, где я его прячу, если убьёшь меня?       Заносчиво-насмешливый тон Ворожцова всегда действовал на Макса, как красная тряпка на быка. Сжав кулаки, парень выдохнул. Жестом руки, сжимающей пистолет, он велел Герману пройти в центр комнаты, а сам тем временем быстро заглянул в ванную, удостоверившись, что и там никто не спрятан.       — П'ости за холодный приём, я не ждал гостей, — Ворожцов слегка гортанно произносил некоторые звуки, — но я сейчас правда очень спешу!       Ответом ему стал бесцеремонно приставленный к затылку металл. Макс, обойдя мужчину со спины, вплотную прислонил к его голове дуло пистолета, извлекая из кобуры табельное оружие.       — Где мой сын?!       — Он не твой, ты ещё не понял?       — Мне плевать! Не понял ты — Сашка мой! Он не должен жить с таким монстром, как ты!       — Хорошо, будь по-твоему! У меня нет времени на разбо'ки! Если ты поедешь сейчас со мной, я отвезу тебя к нему!       Макс слегка оторопел, в глубине души радуясь этим словам, как маленькой победе.       — Считаешь меня идиотом? Сесть к вам в машину?!       — А у тебя нет другого выхода! — Ворожцов резко развернулся, вынуждая Григорьева отпрянуть. — Либо ты веришь мне и садишься в машину, чтобы встретиться с моим сыном, либо убиваешь меня здесь и сейчас и теряешь шанс увидеть его навсегда!       — Сукин сын!!! — моряк, захлёбываясь эмоциями, до боли вцепился в собственные волосы. Он из последних сил сдерживался, чтобы не удавить негодяя голыми руками, но вместо этого подтолкнул его к выходу и упёр в спину ствол. — Ты поедешь на переднем сидении, я — сзади. Одно неверное движение, твоё или твоего водителя, и я выстрелю.       — Собираешься взять в заложники офицера полиции в служебной машине?       — И да — ты ни слова водителю не скажешь! Выходим вместе, садимся тоже, ты ведёшь себя, как ни в чём не бывало!       — Нет, так не выйдет! Я должен буду как-то объяснить водителю, откуда со мной взялся этот бомж, и почему он едет с нами на особо ох'аняемый объект!       — Значит сделаешь это очень коротко. Пойму, что обсуждаете с ним что-то — стреляю! — Макс сильнее надавил на пистолет, заставляя Германа поморщиться от боли. — Я клянусь, что достану Сашку из-под земли, выживешь ты или сдохнешь!       Ворожцов натянуто оскалился, и, получив очередной толчок в спину, зашагал наружу.       На весь обыск квартиры ушло совсем немного времени. Водитель вряд ли успел особо заскучать, и когда парочка вышла на улицу, он всё так же терпеливо ожидал за рулём. Макс держался рядом с Германом и незаметно упирал ему дуло пистолета чуть ниже лопатки. В таком положении Ворожцов запер за собой входную дверь, дошёл до джипа, обошёл его с пассажирской стороны… Сидящий в машине подчинённый вопросительно таращился на Григорьева. Герман открыл дверь салона, взглянул на своего конвоира. Весь напряжённый моряк следил за каждым движением полицейского. Он почти синхронно с ним дёрнул за ручку дверцы… и понял, что та заблокирована. Теперь Ворожцов должен лаконично объяснить водителю, что Григорьев едет с ними, и дверь откроют…       Макс снова всадил дуло глубже в спину Германа. Тот, никак не среагировав, наклонился над сидением, наполовину скрываясь в салоне, и Григорьев услышал недлинную фразу, сорвавшуюся с уст офицера. Водитель пристально посмотрел на Макса, затем снова на Германа, кивнул. Всё улажено?       Парень вновь дёрнул за ручку. Но вместо поддавшейся дверцы, он получил резкий толчок. Раздался отвратительный звонкий треск, всё тело прошибла боль. От перехватившего дыхания ноги подкосились, и Макс рухнул на землю. Уже через мгновение за плечи его придавливал выскочивший из машины водитель. Герман, ещё раз демонстративно погремев электрошокером, опустился на колени и заковал Григорьева в наручники.        Уже на заднем сидении катившего по улицам джипа обезоруженный Макс почувствовал приступ тошноты. Всё происходящее в этот самый момент не укладывалось в голове и напоминало страшный сон. Был ли у него выбор? Мог ли Григорьев как-то надавить на Германа и заставить действовать по своим правилам, а не позволять ему в очередной раз обвести себя вокруг пальца? Пренебрежительное «Идиот!», брошенное Ворожцовым, как нельзя лучше описывало парня и в его собственных глазах. Как теперь подловить момент, когда можно будет всё изменить? Но если сбежать — где искать ребёнка? Во рту чувствовался металлический привкус, а глаза словно накрыло пеленой от всё растущего внутри бессилия.       — А вы отчаянные ребята, — раздалось на русском с переднего сидения. В зеркале заднего вида Макс встретился взглядом с Германом. — В наглую дезинфо'мируете полицию, сами живёте себе невидимыми под боком у военных. А теперь ещё твоя выходка.       Последние слова и кривая ухмылка Ворожцова вновь разожгли костёр в груди моряка. Лицо парня начало багроветь.       — Да, мне известно, где вы прячетесь, — бывший учитель выживания явно получал удовольствие, рассказывая всё это беспомощному Григорьеву. — Только непонятно, на что надеетесь. И сколько планируете бездействовать.       — Я убью тебя!!! — вены на шее Макса вздулись, ноздри жадно всасывали воздух.       — Не нервничай, вам осталось недолго, — офицер слегка повысил голос. Через секунду он вдруг сник и, зажмурившись, потёр висок, но не закончить мысль не мог: — И насчёт сына не волнуйся. Он сейчас в куда лучшем положении, чем ты, поверь. По крайней мере, пока.       Григорьев представил, как, если бы не ремни, которыми пристегнули его к сидению, он бы одними зубами вцепился в глотку этому ублюдку. Ему оставалось лишь испепелять взглядом зеркало заднего вида, из которого на него со злобой смотрели карие глаза. Герман увёл взор и вновь приставил к голове руку. Мельком взглянувший на офицера водитель, что-то проверещал на керате, откидывая перед самом лицом Ворожцова другое зеркало. У полицейского шла носом кровь. Григорьев бы охотно позлорадствовал, но во всём теле слишком живо бушевала ярость, затмевая все прочие мысли. Герман, приняв предложенную водителем мини-аптечку, вытер кровь, проглотил пару пилюль и начал копаться в каких-то документах. Тоже перенервничал? Хорошо, если визит Макса доставил этому чёрту хоть какие-то неудобства.       Остаток пути прошёл почти в полном молчании, не считая тихо играющего радио. Улицы города остались позади. Макс с досадой сжал пальцы затёкших кистей. Его снова разлучают с сыном, увозят всё дальше. Когда автомобиль поравнялся с огороженным периметром, парень лишь угрюмо закусил губу. Он не верил, что Александр может быть где-то поблизости. Вскоре машина достигла КПП. Герман, видимо, серьёзно подошёл к тому, чтобы упечь Григорьева в местную тюрьму — у дежурных не возникло вопросов о закованном в наручники пассажире.       Наконец, покинув салон, Ворожцов подозвал молодого светловолосого офицера, передал ему какую-то бумажку, приставил к нему Макса, а сам быстро зашагал к самому презентабельному на вид низенькому строению. Полицейский-блондин без лишних слов отконвоировал Григорьева подальше, обмолвился парой фраз с двумя охранниками и, оставив моряка с ними, тоже куда-то убежал. Может, Макса готовят к расстрелу? Слишком много тогда чести — вон и флагшток с полотном... Отвратительное, унылое место.       Прошло порядка пяти минут, и из здания в сопровождении другого, должно быть, старшего по званию офицера вышел Герман. К ним присоединился белобрысый, и все трое принялись ворковать над документом. Вот если бы только сняли наручники…Тогда бы Макс выхватил автомат у охранника и перестрелял всю эту шайку... Он помнил, что обещал выжить, обещал вернуть сына Алёне… Алёна… Если есть Бог, только Он сможет сейчас помочь ему. Только чудо.       ...       Сколько ненависти в этом взгляде. Отчаяния. Но ненависти куда больше, она, чистейшая, чувствуется от него за километр. Ожидая, пока подполковник полностью ознакомится с постановлением, Герман подумал, что в созерцании озлобленного и загнанного в угол врага есть своя прелесть. Неизвестно ещё, кто сильнее его ненавидит — Макс или его отец? Но окажись Ракита в том же положении, в каком находился сейчас его сын, Ворожцову это, возможно, доставило бы даже больше удовольствия.       — То есть… — подполковник недоверчиво скривился. — Майор, всё, что здесь написано, нужно понимать буквально? То есть… прямо сейчас?       — Так точно. Рэм комиссар только что передал мне распоряжение из Центра, оно должно быть исполнено немедленно.       Жаль, что Макс не понимает кэрата. Будет стоять и ни во что не вникать. А намечается кое-что интересное. Теперь партию будет вести Герман, и это обещает быть волнующим и в высшей мере непредсказуемым.