Проделки Шеогората или новые злоключения Ульфрика

       — Что ты творишь! — шипел Титус, волоча ярлессу по узеньким коридорам Коллегии. Прочь из Зала Стихий, подальше от разъяренного и слегка позеленевшего Анкано, который, к величайшему облегчению, за ними не последовал. — Тебе жить надоело? Или ты решила на собственной шкуре испытать все прелести местных подземелий? Ты этого хочешь? О-о, говорят, там злокрысы размером с собаку. Нет, да в самом деле! Нашла на ком упражняться в сквернословии.       Ульфрет молча глотала упреки, попутно пытаясь незаметно стряхнуть руку имперца со своей талии. Она понимала его правоту, но какая-то часть ее мозга злорадствовала — нечасто бывшему ярлу доводилось лицезреть своего тана настолько встревоженным. Ну, а тот ничтожный факт, что испугался он именно за нее, Ульфрет предпочла проигнорировать.        — Все, мы пришли. Вот покои архимага, — Титус остановился перед высокими дверьми с искусной резьбой, изображающей символику Коллегии — огромное око внутри пятиконечной звезды. — Надеюсь, что с Савосом Ареном ты будешь вести себя прилично и мне не придется краснеть перед ним за твой вздорный характер?       Невнятно промычав нечто, отдаленно напоминающее утвердительный ответ, Ульфрет уже было взялась за медную витую ручку двери, как вдруг заметила, что ее спутник уходить не торопится. Напротив, он явно намеревался последовать за ней, а этого ярлесса допустить никак не могла.        — А ты куда собрался? — девушка подозрительно прищурилась. Нет уж, она не позволит узнать свою тайну, наглеца нужно было спровадить, отделаться от него любыми способами, причем немедля.        — Как это куда? Я ведь сгораю от любопытства, что за дело у тебя к архимагу, — Титус говорил шутливым тоном, но на самом-то деле он всего-навсего хотел удостовериться, что его подопечная не выкинет очередной фортель под названием «как же я ненавижу остроухих».        — Это не твое дело!        — Ошибаешься, красавица. Мое! — голос имперца неожиданно приобрел стальные нотки. Ульфрет уже и раньше доводилось слышать такие из уст Довакина. Они означали, что Титус будет упрямо стоять на своем. — Я отвечаю за твою безопасность. Это вопрос чести — я дал слово старику Галмару, что в целости и сохранности доставлю тебя к архимагу!        — Доставил? — прошипела Ульфрет, которая и сама уже не на шутку разозлилась. — Отлично, более от тебя и не требовали. А теперь катись к даэдровой бабушке и не суй свое сопло куда не следует! В твоем покровительстве я больше не нуждаюсь!        — Ах, вот ты какая! Гордая и неприступная, как холодные горы Скайрима. Только запомни, милая, — Титус понизил голос почти до шепота, который в каменной тишине башни зазвучал гулко и зловеще, — гордость не согреет тебя долгими холодными вечерами, не защитит от разбойников на незнакомой тропе, а сварливый нрав и острый язычок еще успеют боком выйти. Вот тогда и вспомнишь о покровителе, которого так глупо отвергла.       Ответом ему стала тяжелая дубовая дверь архимаговых покоев, захлопнувшаяся у него прямо перед носом. Титус вздохнул и покачал головой, но тут же спохватился — ему еще следовало разыскать Фаральду и выбить у нее свободные комнаты для себя и для Лидии. И не попасться при этом на глаза Анкано.       Двумя часами позже Довакин, удобно растянувшись на ложе, задумчиво разглядывал каменные плиты потолка и размышлял. Что же там происходило за закрытыми дверями покоев архимага? Конечно, он вполне мог воспользоваться зельем невидимости и разузнать, но кто знает, какую защиту намагичил Саврос в своих палатах. Тайны тайнами, но испытывать на себе все новейшие магические ловушки Арена драконорожденный вовсе не собирался. Но что же скрывает Ульфрет? Гордячка… Но какая! Изумительная, отважная, настоящая нордка! Довакин отругал ее за неосторожно брошенные слова и буйный норов, но в глубине души не мог не восхититься. Ему как раз по душе норовистые. А как она говорила с Фаральдой? А с Анкано? А как она на него глядела! Презрительно, дерзко, как будто перед нею находилась нелицеприятная куча трольего дерьма, а не грозный талморский юстициар. В ней чувствовался боевой дух, Титус ценил это в женщинах гораздо больше, чем жеманство и слащавые манеры. Да и фигурка была весьма выдающаяся. Походка, правда, как у отставного солдата, и еще она так жутко чавкала при трапезе, но это уже такие мелочи…       Убаюканный этими мыслями Титус задремал, правда, совсем ненадолго — в дверь его комнаты настойчиво постучали. Довакин никого не ждал в такую позднюю пору, поэтому он крайне удивился, а в придачу еще и обрадовался, когда увидел, что ночным гостем, точнее, гостьей оказалась Ульфрет. Она стояла на пороге его комнаты, зябко кутаясь в меховую накидку и неловко переминалась с ноги на ногу, как будто решалась на что-то.       «Созрела! Одумалась дева! Наконец-то Дибелла услышала мои молитвы!»       Довакин тут же поспешил изобразить на своей тощей имперской физиономии самую любезную улыбку, на которую он был способен спросонья, и, отойдя в сторону, пропустил ночную гостью в комнату. Повисла неловкая пауза. Ульфрет молчала, прикидывая, как начать разговор и изложить Довакину свою просьбу. Титус тоже молчал, со все более нарастающим любопытством ожидая, что же скажет она.        — Титус… Я пришла, чтобы… — девушка замялась, подбирая слова. Нечасто ярлессе приходилось просить о чем-либо, приказывать было куда проще.        — Ну же, смелее, милая, — улыбнулся драконорожденный, подступая чуть ближе.        — Я хочу…        — Продолжай, — проворковал Титус, подступая еще на шаг. Имперец окончательно проснулся и теперь, восхищенный весьма заманчивыми перспективами, смахивал на кота, который вот-вот ухватит со стола самый лакомый кусочек.        — Хочу… тебя… — слова давались Ульфрет с большим трудом, особенно после недавней ссоры. Она смущенно потупила взгляд. — Попросить…       Титус же сие смущение расценил как признание ее полнейшей капитуляции и побуждение к действиям. Поэтому, не колеблясь ни минуты более, имперец заключил столь желанное тело в свои объятья и тут же стал уверенно осыпать поцелуями. Девушка моментально притихла и даже как-то неправдоподобно сжалась. Но только на мгновение.        — Что ты де… А ну убери лапы! — за словами тут же последовал весьма ощутимый, совсем не по-женски сильный удар.        — Ссс… Ситисовы яйца! Ты что вытворяешь, вздорная ты баба? — взвыл Титус, потирая ушибленную челюсть. — Нет, я, конечно, понимаю, что для пущей важности тебе хочется поломаться, но сейчас был перебор.        — Поломаться? — Ульфрет чуть не задохнулась от возмущения. — Только попробуй сделать так еще раз — и я тебе точно что-нибудь поломаю, любовничек даэдров, и никакое знание Туума тебя не спасет!        — А зачем же ты тогда ко мне ломилась посреди ночи, вертихвостка?        — Хотела попросить тебя, чтобы ты отвез меня в Солитьюд! А не за тем, о чем ты подумал, скотина! — брови девушки сошлись на переносице, ноздри гневно трепетали. Ульфрет всем своим видом являла сосредоточие оскорбленности и праведного негодования.       На Довакина словно ушат воды холодной вылили. Видимо, он все-таки немного переоценил силу собственного обаяния, девушка оказалась еще не готова к более тесному общению с драконорожденным и приходила, как оказалось, вовсе не за этим. Титус вздохнул, устало прикрыл глаза. Что ж, сегодня просто не его день.        — И на кой-тебе в Солитьюд? — имперец скривился, пострадавшая в любовной схватке челюсть все еще нещадно ныла. Надо признать, удар у девицы был поставлен отменно. Благо еще, что метила в голову, а не куда-нибудь пониже.        — Мне нужно, — уже почти миролюбиво ответила девушка.        — Исчерпывающий ответ. Вот уж разъяснила так разъяснила.        — Мне нужно, — упрямо повторила Ульфрет. — Больше мне некого попросить. И молю, без лишних вопросов.        — То есть, как это, без лишних вопросов? — Довакин насмешливо уставился на нордку. Вся эта излишняя таинственность стала уже порядком раздражать имперца. Галмар и Ульфрет что-то не договаривали, а это значит, ему не доверяли. — Так не пойдет, голубушка. Сначала ко мне заявляется Галмар и велит доставить тебя в Коллегию. Без лишних вопросов. А теперь ты сама приходишь ко мне и требуешь отвезти тебя в Солитьюд. Все так же, без вопросов. Женщина, ты вся сплошь состоишь из загадок! Не кажется ли тебе, что настала минута откровенности?        — Я не могу открыться тебе, Титус. Это тайна.        — Ооо! Ты знаешь, а ведь я так охоч до тайн! Выкладывай, — рявкнул он, — а если нет, на мою помощь можешь больше не рассчитывать! Или ты думаешь, что я какой-нибудь деревенский простачок и буду слепо следовать твоим капризам?       Девушка мгновенно сникла и с тихим стоном опустилась на стул, склонила голову, закрыв лицо руками. Куда только подевался ее боевой настрой. Титус закатил глаза — ну вот, дождался. Теперь, еще чего доброго, истерику устроит или что там обычно делают женщины, когда они расстроены. Теперь придется утешать ее и… Тут имперец невольно ощутил укол совести — он же сам, в какой-то мере вел нечестную игру, принуждая девушку сказать, в обмен на помощь. Но он тут же придушил тоненький справедливый голосок у себя в голове — если бы мужчине были свойственны сантименты, он бы загнулся в первую же неделю своего пребывания в Скайриме. С видом мученика Тисус шагнул к Ульфрет, желая успокоить, но когда та подняла голову, личико ее было сухим, не было ни малейшего намека на слезы. Только в глазах застыла непередаваемая, невыносимая тоска, такая, что Титус невольно вздрогнул.        — Мед есть? — внезапно спросила она.        — Мед? — имперец даже немного опешил.        — Мед, мед. Или еще что покрепче, — Ульфрет тяжело вздохнула. — Сейчас напиться бы вдрызг, чтоб совсем ничего…        — Меда нет… — Титус почесал в затылке. — Постой-ка! Тут таверна есть, неподалеку от Коллегии, можем сходить, если тебе так уж приспичило. Заодно и расскажешь, что у тебя такое стряслось.