Мне (не) всё равно

Проспал до обеда. Чувствовал себя настолько хреново, будто ночью бухал не останавливаясь, но я отлично помнил, как завалился в кровать и отключился. Сам момент с отключкой как-то проскользнул, но то, что я забыл провести могущественные махинации в функциях будильника, вспомнилось довольно скоро. В 6:50. Я ещё обрадовался, что дверь закрыл, а потом снова заснул, вспомнив, что сегодня выходной. И этот радостный воскресный день я начал с просиживания шорт за компьютером. С самого пробуждения. Но ничего интересного и задорного меня не ожидало. Зато мать, похоже, с раннего утра на кухне. Там всё бренчало, шумело, шкварчало, лилось и переливалось, вдобавок телек работал. Сегодня какой-то особенный праздник? Нет, праздник определённо есть, если заглянуть в википедию и проверить, что там календарь выдаёт, но не думаю, что ради этих празднеств мать встанет рано и примется за готовку. На работе чего случилось? Хотя, даже если вслух спрошу, ответа не получу. Занимаясь порчей времени который час, я услышал звонок. Гости? Не поспешил подниматься с кресла. Подумал, что мать возьмёт на себя эту задачу, но просчитался. — Ваня! Господи, открой дверь! — Должно быть, руки у неё заняты. Лениво сняв наушники и ещё ленивее поднявшись со стула, я побрёл в коридор. Кто-то очень настойчивый стоял за дверью. Можно было и понять, что никого нет, например, или не желают видеть. У многих людей причины разные, чтобы не открывать дверь. Но у меня, наоборот, есть причина открыть её – не будет дополнительного укора с материнской стороны. Отведя дверь, я понял, что должен был посмотреть в глазок. Или завести привычку так делать. Сердце забилось сильнее, громче, рьяней, воздуха не поубавилось, но принимаемое мной количество уменьшилось, да и живот начал противно болеть, отдаваясь тупой болью. Я был бы рад, если передо мной стоял кто угодно, только не он. Пусть Трофимов, мозги которого точно не привели бы в мою квартиру, даже на самых детских основаниях, даже ради глумления надо мной; или Кит, которому за годы дружбы я так и не рассказал, где живу, даже в каком районе, вообще приблизительно; или новенький Жданов, кто угодно из одноклассников, чего уж там? Физрук или классная – без разницы. Любой незнакомец, иностранец, инопланетянин, в конце концов, но только не он. — Дай пройти, — как босс в конторе произнёс он, делая шаг внутрь и отпихивая меня в сторону так, что я ударился спиной о шкаф. Вот о чём я забыл и узрел вновь. Мой секрет… мой единственный секрет, от которого меня выворачивает наизнанку и заставляет испытывать неудовольствие, отвращение, желчь. — И чё ты так грозно вылупился? — он сверкнул глазами, растягивая довольную улыбку, такую же пошлую и гнилую, как он сам. — Да какое те?.. — Не успел я вопроса задать, как он схватил рукой за щёки, стискивая, давя и сжимая сильнее, вызывая тупую боль во рту, и ударил головой о стенку шкафа. Моментальное ощущение тянущей и острой боли. — Ты должен был сказать, — как бы я не упирался, он оставался на своём и делал это жёстче, — «Ромочка, я рад, что ты вернулся». — От его слов блевать хотелось. И желательно на него. Столько гнева и ярости он вызывает лишь своим пресловутым видом. — Иди ты, — огрызнулся я, понимая, что делаю только себе хуже. Он ещё раз ударил меня головой о чёртов шкаф, поднимая и заставляя смотреть на него вновь и вновь. — Очкарик, уже сам решу куда. Мне. Идти. — Рома, это ты? — Радостям матери не было предела. Вот тебе и праздник. Он хищно ухмыльнулся и отпустил меня в тот момент, когда она решила выйти из кухни. — Здравствуй, мама, — его тон сменился на уважительно учтивый, а улыбка стала сладостной, как у маленького ребёнка. Они буквально подлетели друг к другу и упивались объятием. Так и хотелось произнести то, каким же дерьмом он является, но я предпочёл уйти в свою комнату и отсидеть там оставшуюся часть дня, потирая ноющие места. Это он ещё слабо… грёбаный придурок. Почему сейчас? Какого он вернулся? Разве у меня не было недели в запасе? Но что бы я предпринял за эту неделю? Я бы продолжил делать вид, что этой части жизни не существует, как и делал всегда, дабы никто не прознал… о нём, о его существовании. Сука… Голова начинала трещать, как только я вспоминал о самом худшем, что приключилось со мной в короткой жизни, краснея, ненавидя его и понимая, что мне нечего ему противопоставить. Из-за отголосков боли даже музыку послушать не мог, да и отвлечься не на что было. Стоило взглянуть на сияющий монитор компьютера, как возникало чувство тошноты. Я даже не верю, что пережил всё, что было до этого. Мне хоть медаль вручай… Штука про сон и зловещие ведения не сработает. Это же реальность, обычная жизнь, от которой я не могу избавиться. Если бы родился зимой, то свалил при первой возможности. А может, я просто трушу? Я не в состоянии ничего предпринять и сделать, но осталось немного, и я смогу забыть обо всём. Уйти так далеко, как позволят ноги. Совсем чуть-чуть… Время от времени по голове били молотком. А если бы он серьёзно хотел причинить мне настоящее страдание? Хотя… дома была мать. При родителях он никогда не покажет свою сущность. Верно, ту, о которой эти идиоты не знают. Они и подумать не могут, что их старший сын будет себя так вести: принижать других, вешать унизительные ярлыки, мучить видом и эмоциями. Это и называется вестись на поводу у собственного представления. Стук в дверь. — Ваня, идём ужинать, — мать посерьёзнела. А недавно столь радушно вешалась на шею любимому сынку. — Не хочу. — Послушай, — какой наставленческий тон, — не хочешь проявлять уважение к нам, прояви его хотя бы к своему брату. — К этой мрази? Аж зубы заскрипели. Они тупо ничего не знают, и он не позволяет им узнать. Всё отлично для меня складывается на протяжении всей жизни. — И вообще, может, хватит быть таким эгоистом? И так ясно, кем они меня считают. Они никогда не ставили меня на одну планку с этим ублюдком, они никогда не уважали меня, как и я их, но у меня была объективная причина – их слепота, вызванная успехом и сиянием братца, которыми он умело пользуется. Эдакий супер гений во плоти. — …ладно, — именно поэтому не хочу выслушивать их совместные претензии к моему характеру и неблагодарному отношению к ним. Я никогда не был и не буду ему рад, а эти идиоты восхваляют его как кумира, если не как бога, а он и рад подыгрывать им, создавая прочную иллюзию собственного совершенства. У него всегда всё получилось, ему всё сходило с рук потому, что он всегда заметал следы, оставаясь невиновным как овечка, что блеет на радость хозяевам. Для них он – идеал и безупречность. Если бы не он, то как счастливо я мог жить, не обманывая Кита… я не хочу совершать нечто подобное по отношению к нему, ведь он самый лучший из всех, кого я знаю, и это враньё и недоговорённость я приравниваю к предательству. Кит так много сделал для меня, и, даже ради благодарности, я не могу ему рассказать о существовании этого… Пытаясь придать вкусу хоть какую-то осмысленность, я почувствовал, как он ударил меня ногой. Чёрт же надоумил предков посадить нас рядом: его во главе стола, а меня так, как орнамент, сбоку. Скорее всего, этим чёртом и был он. Я перевёл гневный взгляд на его довольную рожу, где красовалась бессмысленная для родителей родственная улыбка, обращённая лишь ко мне. Он без интереса выслушивал их нескончаемый трёп о том, какой же молодец, сынишка, многого добился, преуспевающий, сякой и такой, просто радость для отца и матери, о чём же ещё мечтать можно? У меня уши звенели от их: «Ромочка то и сё, Ромочка, мы так любим тебя». Но большое отвращение вызывал, несомненно, он. Своим взглядом говорил: «Слушай, всё равно про себя ничего подобного не услышишь», и меня бесило то, что я это, мало того, понимаю, так ещё и лучше него знаю. При них он показушничал и выставлял себя тем ещё маменькиным сынком, а на деле же только занимался моей провокацией. Подперев правой рукой подбородок, он не сводил с меня скользкого взгляда. И когда я посмотрел на него, он чуть выпрямил безымянный палец, показывая аккуратный шрам, закрученный вокруг основания. Родители его никогда не видели. Словно, они могут смотреть на что-то, кроме его лица с приветливой специально для них улыбкой. «И мы тоже будем связаны вечно… да?» Вот тварь! Я с силой сжал кулак, сдавливая вилку и чувствуя, что могу собственноручно сломать палец. Он же специально побуждает меня на такие действия и мысли. Он пользуется мной и моими эмоциями, чувствами, не трогая и не используя слов, потому что это он сделал раннее. Он уже перестал испытывать меня. Давно перестал, сейчас действует так, как хочет. Ради того, чего хочет. Безнравственный ублюдок. — А твои отношения не мешают учёбе? — без фальши радости спросил отец так, как будто они всё время проводят вместе и знают друг друга лучше всех на свете. Смехотворно – они ничего не знают. — Я ни с кем не встречаюсь, — отмахнулся он, смотря в глаза родителям. Они считают, если человек смотрит в глаза без капли сомнения – врать не станет. Жаль, ложь в его крови, как кровяные тельца. — Учёба на первом месте. Можно сказать так, что она и есть моя девушка. — Омерзительно. Я пытался отвлечься от розовой атмосферы счастливой семьи, держащейся именно на братце. Однако еда была такой же безвкусной, как и всегда, и я лишь мог ковыряться в отбивной, воспроизводя в голове прослушанные песни, заглушая ненавистную и лживую семейную сцену. It's a new day. Something feels strange. — Даже не верится, это твой последний год! — принялась восхвалять его мать. А мне и кусок в горло не лез. I'm walking in the clouds. I'm almost touching the stars. — Кажется, ты только вчера окончил школу на отлично, — похвалил его и отец. Anything seems possible, imaginable. — Рано ещё загадывать, — просмеялся он, — целых полгода осталось. Am I dreaming? All normal things start to change. — Но знаешь, я тобой очень горжусь. — Радости нет предела. — Помню, будто только вчера ты съехал от нас. А когда ещё навещал, говорил о том, что довольно быстро привык к университетской жизни. Ты не переставал нас удивлять! — хвалы продолжались. Can feel no gravity. I step outside the atmosphere. — Но это было так просто, — делает вид, что добился всего с превеликим трудом, — даже не знаю, само получалось, что схватывал всё на лету. — Захлопнись ты уже… Nothing seems impossible, unreachable. — Ромочка. — Сколько мёда ты добавляешь, чтобы быть такой слащавой? — Я знаю, для тебя сейчас наступил ответственный этап в жизни, но… How strange it feels. Moving in slow motion. — …не мог бы ты, конечно в своё свободное время, немного подтянуть Ванюшу? — всегда, всегда, всегда при нём называет меня так… Что она сейчас сказала? — Всё настолько плохо? — сделал вид, что обеспокоен моей… чёрт дери, моей проблемой! Нехер ему лезть в мои дела! Не поднимая голову, я чувствовал его мерзкий взгляд, представленный волнением о своём младшеньком… — Хотя бы по математике и русскому, — принялась она за умоляющий тон, — экзамены. Сам знаешь, а он… не готовится. — И вообще, зачем вспомнила обо мне? Я мог просто отсидеться и остаться таким же незаметным для вас. В отличие от предков, братец всегда знал о моём существовании и делал всё возможное, чтобы усугубить его. — Конечно, могу. Мы ведь братья – разве нужны ещё причины, чтобы помочь? — Да кем ты хочешь выставить себя перед ними!? Святой Марией? Добросовестным мучеником? Интеллигентом, которого волнуют его родственники? Кто вообще верить этому будет!? Конечно же, такие простаки, как они. Он может себе позволить их обманывать, обманывать кого угодно. Будь это обычное желание. — Большое спасибо, Ромочка. Ну же, Ванюша, поблагодари брата… — Большое спасибо, я наелся! — Мне было всё равно, прерываю ли я мать или мешаю кому-либо за этим столом, но терпеть это недоразумение – у меня нет сил. Больше нет. Мне и так хватило прошлого… — В-Ваня!.. Резко встав из-за стола, я с твёрдым намерением не выслушивать их каламбур покинул кухню, ощущая, как про себя он смеётся, торжествует и радуется – ничего не изменилось, всё так же, как и раньше: он делает то, что ему вздумается, нечто отвратительное и неправильное, а его продолжают боготворить, будто это он поймал преступника, становясь героем в глазах тупорылого народа… Я лишь мог запереться в комнате и, не держась на ногах, упасть на колени – совершенно опустошён. Насколько тупыми надо быть, чтобы слепо и глухо верить такому, как он? Насколько отчаянными надо быть, чтобы желать оставить меня с ним наедине? Как сильно можно любить того, кого не знаешь?.. и так ненавидеть того, кто даже не хочет вас знать… Ещё много, так долго ждать… Когда это закончится?