Мне (не) всё равно

Возможно, снег закончился вчера, а может, сегодня ночью или ранним утром – я не обращал внимания, и времени у меня не было. Я психологически пуст. Он вернулся… опять, он и раньше приходил, нашёл чему удивляться. Но всё шло настолько хорошо, что я забыл о нём и о том, что он делал со мной, но сейчас… У меня нет слов, даже холод перестал чувствовать. Раньше проснулся, раньше вышел из дома и раньше пришёл в школу. Из наших никого. Увидев меня без дела, Евгения Леонидовна сказала помыть доску, а я и не против был – хотелось занять себя чем-нибудь нетяжёлым. Вообще ничем. Пришлось сходить до туалета, намочить тряпку, вернуться в класс и стереть то, что намулевали в субботу и на радостях окончания учебной недели свалили, забыв о такой ничтожности. Вот бы и я так просто забывал… его образ никогда не покинет мою память, твою мать. — О! Привет. — Я тут же признал голос Жданова. Точно, ранняя птаха. Не успел я кивнуть, как он подошёл ко мне с протянутой рукой, которую ему пришлось поменять, чтобы ухватиться за мою левую. Тёплые. И почему-то мне неприятно чувство теплоты, холод кажется роднее. — Что, припахали с утра пораньше? — Он не торопился занимать своё место, присел на первую парту и наблюдал за мной. — Типа. — Что-то случилось? — Вроде бы, его голос такой же, как в первый день. — С чего взял? — Нагруженным выглядишь… — опечалено произнёс, будто у него в жизни трудности. Наигранные. — Неужто с другом поругался? — смело предположил он. — Нет. — Тогда?.. — «Что случилось?», «что произошло?», «что-то пошло не так?» – для всех представленных вопросов я видел только одну причину… Эта тварь, как же я его ненавижу. Как бы хотел убить, распотрошить!.. Поддавшись яркой вспышке гнева, но вовремя сдержав её, я ударил кулаком о доску, продолжая стискивать зубы. Но я никогда ничего не смогу с ним сделать… — Эй, ты как? Может, не стоило приходить в школу? — Если Жданов заметил, то Кит тем более увидит. — Стоило, — тихо бросил я. Хоть предки дома, нет стопроцентной вероятности, что он не тронет меня. — Пусть ты так говоришь, но… всё на лице написано. — С Трофимовым тоже что-то случилось? — Если перекидывать тему, то на него. — А, ну, — Жданов замешкался, не смотря в глаза. — Тогда займись его проблемами. — Коли время лишнее есть… — Хорошо. Сработало? Мы продолжали сидеть в тишине до того момента, пока в класс не вернулась классная с парой учеников. Кит зашёл немного позже. — Ну, чё, как выходные за компом? — Слишком много радости при таком сонном виде. Это, что, синяки? — А, скучно, — почти не думая, ответил я, раздумывая улыбнуться или нет. Вышла полуулыбка полуулыбки. Я выдаю себя. — Так, Вань. — Кит сел, разворачиваясь ко мне. Стыдно смотреть ему в глаза, но вынужден, потому что он легко взял моё лицо, серьёзно всматриваясь. Холодные. — Плохо спал? — Ну, вчера я толком не поел, с трудом заснул… — Пускай, это не ложь, маленькая недоговорённость и обрывки фраз, но всё равно кажется, что обманываю его. — Нервничал? — М? — Он чересчур хорошо меня знает. — Не знаю, что выдавать за вывод, просто кажется, что здесь дело ни в еде и сне, что-то другое… — Кит свёл брови, представляя что-то нехорошее. — Что случилось? — безутешно, твёрдо и разумно. Но я не могу рассказать ему… только не ему. — Ну, случилось кое-что неожиданное. — Как бы сильно я не дорожил им, а эта правда – самое омерзительное, что связывает меня и делает таким же лгуном, как и многих. — А ты знаешь, — я бессовестно вру лучшему другу, — Кит, что неожиданности для такого ТЛЗ как я… слишком непредвиденные, и выбивают из колеи. — Есть ли тот человек, что хуже того, что обманывает друга, стараясь забыть всё то, за что он ему обязан? — Вань… — Должно быть, он знает. — И, тем более, разве ты сам хорошо сегодня ночью спал? — Я потянул его за щёку. — А, это, — он отпустил меня, проводя пальцем по светлому синяку под глазом. — Да, сегодня мне кошмары снились, — он безмятежно улыбался мне, как и всегда. Не могу не ответить ему тем же действием. Почти незаметным, лишь одними губами, что сильно не растягиваются, хотя в кабинете намного теплее, чем на улице. Значит, даже Киту снятся кошмары. Трофимов опоздал. На пару уроков. Он был таким же, как в пятницу и субботу. Меня не трогал. Да и его только Жданов докапывался, а остальные подчинённые старались не смотреть в его сторону. Не у меня одного замуты в жизни, да? Я безумно не хотел домой, но навязываться Киту не хотел больше, к тому же у него свидание с дамой сердца, а значит, я не должен напрягать его мученическим видом, тяжёлыми и неисправимыми мыслями. Думаю, в действительности Кит очень устал от Трофимова и его закидонов, поэтому он обязан отдохнуть и весело провести время с той, которую любит и с которой надеется на долгосрочные отношения. В свою очередь, я не должен мешать ему. Кроме того, раньше я и так справлялся, справлюсь и сейчас. Это ведь последний раз, следовательно, его издевательства почти ничего не значат, а если и значили, я бы сломался. Ещё до знакомства с Китом. Я бы мог погулять на улице, но, как обычно, кругом мерзлота, и я не хочу жить от магазинчика до магазинчика. Не стоит забывать, что у предков выходной. Обычно они весь день торчат дома, обсуждая то, что накопилось за два рабочих дня. И… чёртов Рома здесь, а значит, их новости моментально умножились на сто. Будут, как и вчера, балаболить без остановки на радость старшему (знали бы они, как ему начхать на эти премудрости), а я буду в безопасности в своей комнате. Как в бункере. Всё оказалось так, как я предполагал, – семейство на кухне, а мне нужно незаметно пройти в комнату. Ладно они, но если встречусь с его глазами, то можно забить на спокойствие. Я тихо разделся и почти прошёл в комнату, как услышал фальшивое и настроенное на публику: — Привет, Ваня. — Быть съеденным тебе крысами. Я лишь из-за плеча глянул на него, а родители с таким видом «о, действительно, младшенький» раскрыли рты, не зная, что сказать. На лице Ромы как всегда улыбка только для меня. Ничего не сказав и не сделав, я цыкнул и прошёл в комнату. Вот настоящая «миссия невыполнима», остальное – пародия. Хотя бы для меня. Провести в комнате весь день – не самая плохая идея. Могу поголодать, потерпеть, а завтра с утра снова свалить в школу… если бы не температура и возможность получения обморожения или смерти, я, безусловно, выбрал улицу. Но там лишь снег, снег, холод, мороз, снег. От одних мыслей бросало в холод. Если бы сейчас было лето… или весна. Подумал, что продержусь день, не выходя из комнаты, но просчитался. Я – не Робинзон Крузо, а моя комната – не остров (гениальное умозаключение). Меня берёт обыкновенная жажда… стоило до конца выпить сегодняшний чай в столовой. А что поделать? Может, вообще за минералкой в магазин побежать? Я выглянул из комнаты. Абсолютная тишина. А может, обычным стаканчиком обойдусь? Прошмыгнув на кухню, из-под крана налил холодной воды и залпом осушил стакан. Мурашки пробежали по телу. — Бр-р-р. — Я снова бодр. Хотя… до поры до времени. Стоило высунуться, как показался чёртов брат. Маячит в дверном проёме моей комнаты, нагло скрестив руки на груди и уперевшись спиной о косяк. — Предки на корпоратив свалили, — произнёс он так же, как и общается с ними. — И тебе бы следовало это сделать. — Брат лишь посмотрел на меня, начиная улыбаться. Сколько раз я вставал костью поперёк горла Трофимова, получал от него и выслушивал многое другое, но я никогда не испытывал страха к нему. Однако к Роме… его я всегда боялся потому, что он серьёзен в своих действиях, и я могу получить не по-детски. Это не игра Трофимова, где есть дополнительные пешки, за которыми можно укрыться, используя их слабости. Это игра один на один, где я ещё ни разу не выиграл, а череда поражений с каждым разом всё унизительней и омерзительней. А этот говнюк просто пользуется созданными слабостями. — Как ты заговорил. — Нисколько не сердился он, возвращаясь к истинному лику. — Дай пройти. — Хотел отпихнуть его и снова укрыться в своём панцире, охраняемым страхом. — Не наглей, Ваня. — Со словами он схватил за шею, с силой прижимая к стене и сжимая руку. — Прид!.. — не успел я договорить, как он грубее обхватил меня, продолжая сдавливать. Я даже его руку убрать не мог, а из-за того, как он встал, задеть ногами. Сначала чувствовал нерезкую боль и трудность дышать через нос, ртом воздуха добывалось не больше. Я чувствовал, как багровеет лицо, а он наслаждается зрелищем. Тем, как душит брата… Я продолжал ощущать боль у основания шеи и то, как постепенно не мог даже держать его. Бесполезные барахтанья лишали сил, а я не пытался вымолвить и слова. Задыхаюсь… В глазах начинало темнеть и редеть, а схватить воздух ртом не получалось, внутренние органы посжимались, а я почти без сознания держался на ногах, удерживаемый им. — Ты, должно быть, тупой, — я еле уловил голос, заглушаемый притоком крови, когда его рука перестала меня сжимать. Я просто хотел упасть и отключиться, вырубиться, чтобы больше не чувствовать удушья, но почему-то хватался за воздух. Неожиданно я получил резкий удар по животу, что заставил вобрать воздух и почувствовать большее головокружение. От удара хотелось согнуть под себя колени и сложиться в незамысловатой позе, но Рома успел схватить за волосы, быстро отдёргивая на себя. От боли хотелось взвыть, но я лишь открывал и смыкал сухие губы, пытаясь прийти в себя и остановить нарастающий жар. — Ты должен был сказать, чтобы я остановился, — пропел он над ухом, — то и убить могу ненароком. — Он дёрнул сильнее. Открыв глаза, понял, что очки упали, и теперь его лицо почти не могу разобрать. К радости не буду видеть его рожу… — Слышишь? — Он не сдерживался. Ему осталось головой меня об стену долбануть, и всё можно будет приписать к неудачной попытке суицида. — Нет? Ну и ладно. — Но я ощущал эту улыбку… эту его радость… Я не мог прийти в себя. Воздуха по-прежнему не хватало, а он продолжал душить, не держась за горло. Нанесённый им удар, вроде бы, стихал. Я медленно проваливался туда, откуда он вечно выдёргивал. Уже не понял, как мы оказались в моей комнате, на кровати. Я лишь ощутил нечто кожаное на руках. Ремень? Он затянул его, не позволяя отпихнуть себя. Какого чёрта здесь происходит? Разве ему не хотелось избить меня? Это ещё зачем? — Эй, Вань, — странно слышать, что он в принципе обращается ко мне. Из-за того, что я на животе, никак не могу физически ответить, да и силы не вернулись, а он как всегда сел на ноги. Мне его не скинуть. — У тебя ведь, — его голос чуть стих, а рука легла на задницу, — никого не было, да? — Что ты!? — Я замер, когда он начал поглаживать меня. Невольно задрожал. — «Что я» – что? — насмешливо продолжал он, водя рукой вниз-вверх. — Значит, я первый, — с победной интонацией пропел он, слабо хлопая по ягодице и сжимая кожу сквозь ткань. Да он лапает меня… Я не хочу этого… я вообще никогда ничего подобного не хотел, но даже если я начну орать «нет! нет!», он не остановится. Он только и ждёт, когда я начну себя так вести, паниковать и умолять его. Этого он больше всего желает. Но я не могу сопротивляться… А он ждёт старта, чтобы сделать нечто аморальное, стыдливое… для меня. Ему только в удовольствие делать то, за что после будут осуждать. От этого он получает буквально неземной кайф. — А я ведь ещё могу остановиться… — шепчет на ухо, проскальзывая пальцами между ягодицами и надавливая на анус. Я прикусил ткань подушки не в состоянии терпеть это. — Слышишь? — Он хотел зайти глубже, но та же ткань не давала. — Врёшь… — с огромным чувством стыда выдавил я, чувствуя давку и пытаясь за что-то зацепится пальцами ног. Он засмеялся. — Ты меня слишком хорошо знаешь. Он отпустил меня, и я почувствовал облегчение, но продолжал краснеть и ощущать, как биение сердца становится более отчётливым, чересчур слышимым и ощутимым, как орган ритмично бьётся о грудную клетку. Страх не отпускал и навострил все чувства. Его рука залезла под футболку, пальцы медленно спускались всё ниже и ниже, придерживаясь позвоночника… — Мне нравится это тело. — Его рука легла на талию, несколько раз прослеживая её, а после переместилась на другую сторону. Вот так вот просто позволяю ему касаться меня… или насильственно? Всегда был второй вариант. — Не хочешь этого, но и поделать ничего не можешь. Потрясающе. Унизительно… Дойдя до копчика, он остановился, касаясь холодными пальцами пространства между ягодицами. Каждый раз я нервно дёргаюсь, пытаюсь не вскликнуть ужасное слово, просто пытаюсь держать себя в руках, но, когда он стянул с меня шорты с бельём, я был готов подскочить. Рома тут же вжал мою голову в подушку, утыкая носом так, что возможность спокойно дышать перекрывается. — Не бойся, я не сделаю тебе больно, — банальные фразы он обрабатывает так, что после них веришь лишь в плохой исход, — не считая того, что я сделал до этого. Урод… из-за него я трясусь, как больной лихорадкой, и дышу, будто у меня вечные приступы… Его холодные руки, неслышимое дыхание, лживые фразы – буквально всё меня раздражает и бесит, и пугает. Почувствовав, как нечто мокрое и слизкое медленно скатывается к анусу, я замер. Неужто этот придурок действительно додумался до этого? Нет, он больной, сумасшедший, но не до такой степени. Он просто не может… или может? Потихоньку задыхаюсь, панически вдыхая один и тот же воздух. Он слишком сильно давит на меня – мне не выбраться. Я даже ничего не могу сделать… просто лежать перед ним с открытым задом? Но мне ничего не поможет. Сам я тем более – всё, что сделаю, подольёт масла в огонь. Его огонь. Он из тех, кто получает желаемое и возжелает этого сильнее. И так до бесконечности. Его холодное прикосновение заставило сжаться и напрячь все мышцы. Только не позволить пройти ему, но у него всё удачно выходит. Я чувствую, как его палец проникает в меня. Медленно, раздирающе неторопливо и якобы обеспокоенно. Как же хочу закричать, чтобы он прекратил всё это, избавил меня от этих ощущений, но вместо этого он лишь растягивает меня, вводя и выводя свою часть. Одно омерзение и безумие, призванные сломить меня, поддаться излишним страданиям и воплям о помиловании. С каждым разом заходит глубже, и уже неважно: перечу я ему телесно или нет. Он просто сделает это, как и всегда. Он уже не утыкает меня в подушку, держит за плечо, со лживой лаской поглаживая и успокаивая. А я действительно знаю, что всё это игра. Его игра с его правилами, которые он пробует на мне и удовлетворяется результатом. Я не привыкаю к нему, но он всё равно проникает в меня вторым пальцем и резко заходит. Скрываю стоны, вызванные ненавистью и собственной беспомощностью, дабы не забавить его, скрываю каждый звук отвечающего на его действия тела, чтобы никак не провоцировать, но само тело то и дело продолжает дрожать, а сердечный пульс перенёсся куда-то, ниже ключицы, а плечи вздрагивают от очередного удара. Он чувствует мои бессловесные ответы, наслаждается им. Я просто знаю. Слишком хорошо. Чересчур. Он не трахал меня, скорее призывал к ответным действиям, иногда увеличивая темп или замедляя его. Я лишь продолжал самостоятельно задыхаться в ткани, готовый разорвать её и подавиться периной, стараясь упереться хоть на что-нибудь, при этом продолжая скользить ногами под ним. Попытки тщетны, а нежелание возрастает. Это грязно и безжалостно – так, как любит он. Наконец-то он оставил меня, и я не заметил, как вздохнул с невыносимым и долгожданным облегчением. Как бы я был счастлив, если бы на этом всё и кончилось, но я никогда не буду возбуждать лишние надежды в отношении брата. В отношении кого-либо – конечно, но если это он – могу спокойно забыть о помощи и спасении, возможности не бояться его и чувствовать себя в безопасности. Он желает раздавить меня. Звук расстегивающейся ширинки я уловил сразу. Нет, нет, нет. И почему же я продолжаю верить, что он не сделает этого? Раньше всё было по-иному. Меня никогда так не трясло… или трясло, но я забыл? Его так долго не было в моей жизни, а теперь всё повторяется. Неужто это станет моим кругом бесконечности, из которого мне не уготована возможность выбраться? Одна его рука оказалась на бедре, а нечто другое коснулось ануса. Я даже думать не хочу, что это. Хотя чего думать, чем он ещё иметь меня будет, блять… Господи, прекрати это, останови его… Я крепко зажмурился и машинально начал вертеть головой в стороны, отгоняя всё пришедшее, но слишком заметно. Он схватил за волосы под самые корни и оттянул голову на себя, заставляя выгибать шею. Это больно. Всё, что он делает, болезненно. Само его существование причиняет мне боль и мечту сдохнуть где-нибудь в переулке от передозировки, что раннее принесла неописуемое наслаждение. — Не думаю, что будет так больно. — Конечно же, мои мысли так легко прочитать. — Давай же, скажи что-нибудь. — Он лизнул за ухом; я вновь сжался, ощущая входящий член. Изнутри зажимал губы зубами, закрыл глаза так, чтобы ничего не видеть, но я не мог отключить те чувства, что отвечали за телесное восприятие. Жар его тела, постепенно проникающий в меня орган, головная боль от представления того, что он запросто может сорвать кусок кожи с головы, чёртово до безумия спокойное дыхание и сердцебиение. Словно он делает это постоянно… — М!.. — одним толчком он вошёл в меня, соприкасаясь бёдрами. Я слышал, как он судорожно вздохнул, желая пройти дальше. Он во мне, и я прекрасно чувствую его. Нет смысла сопротивляться и противиться ему… Всё хуже некуда. Он делает то, что делал раньше, – уничтожает меня, разламывает на кусочки и довольствуется моей разбитой и почерневшей картиной, не видя моего лица, моих эмоций, не читая мои мысли. Он собственноручно сделал меня таким, каким удобно ему, а я и заметить не успел, как стал таким: нервным из-за страха, резким из-за самозащиты и полностью лишённым мотивации. Я прогнулся под ним, становясь… кем же? Он выходил и снова проникал в меня, двигаясь неспешно, с нажимом, начинал не сдерживаться и дышать громко и жарко, восторженно с грёбанной улыбкой хищника, получившего свою жертву. А я лишь ощущал его движения внутри: как он входит до упора, сжимает меня, отягощает и извращает любые вызванные чувства; хочу, чтобы он вышел из меня, оставил в покое, ушёл, исчез, или же это сделал я. — Тебе ведь есть что сказать? — а он продолжал подначивать, говоря своим издевательским тоном с тонной заковырок. Я смогу промолчать, сдержать всё в себе. Только не позволить услышать ему. Рома начал двигаться резче и жёстче, и я вскликнул, осознавая ошибку, пытаясь слиться с кроватью, попросту раствориться, для того, чтобы он не слышал и не видел мои потуги. Но для него это всё – развлечение, поэтому он и продолжил его, натягивая меня и уже вдалбливаясь по яйца, не давая мне вздохнуть так, чтобы я остался не слышимым. Может быть, именно в такие моменты, когда воздух становиться до невозможности раскалённым и густым, замедляется время, а ты и вовсе не понимаешь, как долго это длится. Но одно ты видишь ясно – не конец мучениям и боли, что разливается с неприятными и скользкими толчками и заканчивается спермой, оставленной внутри. А после начинается заново. Много-много раз.