Мне (не) всё равно

Когда я открыл глаза, всё предстало передо мной тёмным, мутным пятном, в котором ни один предмет не принимал очертаний. Всё одинаково сглажено, никаких острых углов, лишь неясная мозаика, слившихся воедино вещей. Не могу встать и пошевелить руками, будто были связаны долгое время. Время? Боль… брат. Казалось, что секунду назад, я даже не помнил этого, а теперь… Я попросту был осквернён им, только потому, что являюсь его братом. И только по этой причине он вытворяет со мной подобные унижения и позор. Он считает, что у него есть право так поступать. Ну что за мразь? Почему такой, как он, существует? А было лучше, если бы не существовало меня… тогда бы я никогда не познал этих чувств, мне не пришлось переживать эти оскорбления, жить в страхе перед ним, будто он высшее существо. Это ведь далеко не так! Пусть все так и думают, но я знаю правду… и из-за того, что один я знаю его скверную сторону, мне никто не верит. А верили ли мне когда-нибудь? Всё из-за него… из-за его принципов и устоев, аморальных и гнилых желаний, мечты сделать всё так, чтобы никто и глаз на него не положил, из-за него должен страдать я, который просто хочет жить, не обращая ни на кого внимания, и дружить с Китом… Разве я хочу многого? Так просто не трогать и игнорировать меня, даже предки с этим отменно справлялись… пока не явился он. Братец всегда рушил – это его истинная сторона; всё, что видят эти наивные идиоты, – ложь, и смешно наблюдать за ними, не понимающими, что их водит вокруг носа собственное отродье… Интересно, а кто же я, что не в силах противостоять ему? Он всегда был сильнее и умнее меня, поэтому и пользовался мной. Но оправдание ли это? Я попытался приподняться на локтях – вышло с превеликим трудом. Вокруг себя ничего не вижу, не слышу; не имею понятия, сколько сейчас времени. А нужно ли оно мне, я тем более знать не хочу. Выполз из-под одеяла и осознал, что едва держусь на ногах. На теле одна футболка. А кто бы сомневался? По телу прошлись мелкие мурашки, распространяясь от самой груди, когда я ощутил нечто медленно скатывающееся по внутренней стороне бедра. Оно стекало, неслышимо капая на ковёр. Липкое и отвратительное, из него… Я упал на колени, закрывая рот. Правой рукой прижимал левую, не позволяя себе проронить ни слова. Ни звука. Ненавижу, как же я ненавижу его. С полузакрытыми глазами добрался до ванной. Чтобы попасть в любую комнату этой квартиры мне уже необязательно быть зрячим, достаточно держаться косяков и стен, а дальше дело памяти, на которую я не люблю полагаться. Выключатель нашёл так же быстро за дверью. Из-за невозможной тишины в квартире я решил, что все уже спят. Ну, побеспокою их. Я еле смог поднять ногу, чтобы ступить в ванну. Всё ещё чувствую его, а сперма продолжает вытекать. Да сколько раз он это сделал!? Отвратительный, невыносимый, безумный, обманывающий и вечно прикрывающийся маской ебучий гад… Вот только кто я после того, что позволил ему сделать?.. Или это можно считать за «принудили»? Или «не сумел оказать должного приёма, потому и поплатился»? Да какая к чёрту разница? Всё, о чём я думаю, это результат. Его не перепишешь, не изменишь. Он просто есть, и пытаться разобрать его – пустое делишко. Еле тёплая вода мощными и мелкими струями обливала меня, но не смывала того проклятия, что, похоже, заселилось во мне с рождения. Его рождения. Я понимаю, что не смогу себя очистить: ни изнутри, ни снаружи. Я весь в грязи, что ничем не ототрёшь, должно быть, потому что она уже течёт во мне, является частью крови, и я принял её от брата. А от кого же ещё? От бестолковых родителей? Но если учесть генетику и прочую ересь, то получил он все качественные свойства как раз таки от них, как и я. — Я ничтожен, — прошептал, теряясь в каплях жидкости, что окутывала лёгким одеялом, в котором хотелось утонуть, скрыться, потеряться. Ещё сильнее хотелось испить как можно больше, да так, чтобы живот округлился, а потом засунуть два пальца в рот и вытошнить всю кашу. Легче бы мне стало только до того момента, пока он вновь не коснулся меня. Да и подобным образом я никогда не смогу избавиться от его присутствия, его контроля надо мной и возможности делать самое ужасное. Кажется, я простоял достаточно для того, чтобы иметь возможность рассмотреть размокшее тело, вот только… его сперма всё ещё внутри. Конечно, я хочу отмыться от всей мерзости и пакости, но до чего же низко делать подобное с собой. В нетёплой атмосфере я ощутил только что пришедший жар. Это просто. Закрыть вновь глаза и отказаться воспринимать мир как надлежащее. Больше должного расставить ноги я не мог, хотя бы из-за ассоциации с тем, что кому-то подставляю задницу. Кому уж там… С тревогой дотронувшись до сжатых мышц, почувствовал слизкую и не смывшуюся сперму. Стою будто перед братцем или даже перед камерой… Мне нужно расслабиться. Но после того, что он сделал, я не могу этого представить. «Неторопливо, шаг за шагом», – всё ещё пытаюсь успокоить себя. Ввожу палец, сжимая край ванны, острые углы которой впиваются в кожу. Жаль, что это не самое неприятное в данный момент. Позволь самому себе зайти чуть дальше… «Не думаю, что будет так больно», – слова брата неожиданно возникают в голове, и я, чуть ли не чертыхнувшись, падаю, сползая по влажной стене. — Не могу. — Не думаю, что стоит сразу отмазываться на «само выйдет». — Это ведь никогда не закончится? — Единственное, что умею, – дарить ложные мгновения себе. За это и расплачиваюсь. Схватив наугад полотенце (все сливались в одно), начал вытираться так, чтобы содрать кожу. Казалось, так и будет, но моих сил хватило только на волосы. Пытаясь успокоиться, поднял голову и посмотрел в зеркало, что представляло собой бесформенный квадрат, внутри которого смазанная фигура телесного цвета, не считая макушки. Своих глаз не вижу, что уж там, даже рука – неправильный прямоугольник с овалом без чётких границ. Может, это и есть истинная сущность человека? Бесформенная, слепая и немощная… Ощупью выбрав одежду, напялил то, что быстро подвернулось под руку. Очки искать не стал. Как ни странно, с первого раза нашёл свою куртку, в рукаве которой была и шапка – мне повезло найти собственные вещи в этой темноте. Не беспокоясь о шуме, открыл вечно щёлкающую дверь и вышел, закрывая, но не запирая на замок, ибо где ключи, чёрт их знает. Может, чёрт и стащил. Ночью намного холоднее, и привыкнуть труднее к такой низкой температуре. Или это происходит, потому что я ещё мокрый? Вроде бы только волосы, но… Без разницы. Улица в моём видении не выглядела лучше. Ориентировался по фонарям – иду, куда они приведут. Редко встречаемые люди не беспокоили своим социальным статусом и родом деятельности, пусть те же клерки или гопники, я пропускал их, не разглядев фигуры. И вот почему, до них мне нет никакого дела, а когда речь заходит о нём, я теряю самоконтроль над телом? И как Земля таких держит? Или это верное подтверждение тому, что злодеи в реальности никогда не получат достоиного наказания свыше? Он же обычный насильник, извращенец, чьи замыслы становятся явью, больной, диагноз которому не поставишь, пусть даже душегуб, который никого не убил, но прогрессивно занимается этим, бесстыжий говнюк и поддонок, чёртов братофил… он только и ждёт, когда его будут так называть. Для него это не будет чем-то оскорбительным, он будет наслаждаться этими словами, произнесёнными с ненавистью и отверженностью, неприязнью и отвращением. Он думает только о том, чтобы пойти поперёк нормальным устоям общества. Быть тем, кого за глаза осуждают и судят, не понимая, зачем ему это. Вот и я почти не понимаю… Добрался до места, которое никак не могу обрисовать в воображении. Это лавочки? Точно не диваны. Протираю глаза, но картина остаётся той же. От нечётких картин голова начала кружиться. Или от размышлений? Да, пытаться понять безумца – безумно. — О! Левин, это ты? — доносится со стороны знакомый голос, что я не могу сразу признать. Подняв голову, вижу силуэт человека (а кого бы ещё?), не разбираю его. Естественно, я абсолютно слеп. Щурюсь, но ничего разумного не вижу. Брови как-то сами собой свелись. — Ты без очков? — Он подходит достаточно близко, чтобы я смог узнать в нём Жданова. В плохом качестве. — А… типа. — Из-за того, что совершенно не вижу лица, хочется поддаться ближе. Я уже привык видеть мир чётким сквозь линзы очков, но сейчас их нет. И это… неудобно. — А ты чего здесь прохлаждаешься? — В голосе плещется всё та же дружелюбность. — Уже два часа минуло. — Не знал, — быстро отвечаю. Ничего не рассмотреть. — Как так? Где ты тогда бродил всё время и… один? — Удивляется. — Один, — лишь выдыхаю я, ощущая ту же напряжённость. — Слушай, ты совсем плохо видишь? — Он первый подался вперёд. Я чувствовал его дыхание. Вроде бы лучше. — Ага. — Очки потерял? — Он так и будет строить предположения? — Допустим. — Да что с тобой? — «А что со мной не так?» – это я и говорил всем своим видом, всматриваясь в синие глаза. — Начнём с того, что ты один гуляешь в подобное время… — Ты тоже. И один. — Жданов раскрыл глаза. Этот факт его озадачил? — Ну, я-то часто ночью прохлаждаюсь, а вот ты? — Допустим и я. — Какой же пустой диалог. — А если не допускать? — прозвучало строже. — Просто гуляю. — Боже. — Он громко выдохнул. Я уловил лёгкий запах сигарет. Курит? — Давай хоть присядем? Согласился – изрядно находился. Однако чую, что свою задницу я сегодня ещё и отморожу. Какая радость братцу будет… — Знаешь, я уже понял, что у тебя что-то случилось, но говорить ты не собираешься. Тогда, может, хоть назовёшь причину, почему не можешь? — звучало несколько капризно. Я бы рад всё рассказать, с плакатом ходить и орать в рупор, но нужно ли это? Тем более Жданову. А причины невозможности рассказать это, я тоже назвать не могу. Все они сводятся к одному, а раскрывать себя и подобную сторону своей жизни… мне за сегодня хватило унижений. — А! Погоди, — скоро проговорил Жданов, поднимаясь с лавочки. — Я сейчас сгоняю и вернусь, — и побежал, — не уходи! — Что с ним? Я уже надоел? Должно быть, долго думаю. Прежде, чем его фигура пропала с горизонта, она превратилась в маленькую, подвижную и удаляющуюся кляксу. Небо сегодня чистое, а звёзд разглядеть я не могу. Было бы неплохо свалить с этой прогнившей Земли и застрять в неподвижном пространстве, где ты постепенно замёрзнешь насмерть. По крайней мере, было бы красиво, не считая того, какую позу приняло твоё тело. Даже забавно думать об этом. Невозможные позы, потерявшиеся в чёрном нескончаемом пространстве. — Держи. — Жданов быстро вернулся. Не запыхался. По оформлению жестяной банки я понял, что это не кока-кола. — Я не пью пиво. — И главное всё же уловить сумел. Неплохо. — От одной баночки тебя не вынесет. — В руках у самого была такая же. — Может, хоть расслабишься, — тихо произнёс он, открывая банку. Расслаблюсь, засну, замёрзну, умру. Нет, только не в жёлтом снегу. — Всё настолько плохо? — Я крутил в руках пиво, не разбираясь в зацензуренных моим зрением символах. — Да. — Мне кажется, если я не выговорюсь, то умру от удушения. Рассказать что-нибудь пограничное? Не главное, а так… то, что может серьёзно волновать подростка, как я. Была не была. Открыв баночку, я запрокинул голову и большими глотками стал выпивать жидкость. — Э-эй! — Гадость, — прошипел я, почти подавившись, но вовремя остановившись. В банке осталось некое количество. Фу… после этого действительно испражняться через рот придётся. — Ты чего творишь? — Его это беспокоит? — Готовлюсь. — А не слишком ли я честен? Какое-то хмельное чувство посетило голову. Поставил баночку на лавку, дабы не повторить ошибку. — Просто… вот у тебя бывает такое, что за день мир переворачивается несколько раз, а повлиять на это ты никак не можешь? — Бывает, — понимающе ответил Жданов, — вечные проблемы, что ты не в силах разрешить самостоятельно. В той школе, что я учился до этого, каждый день был реально таким, каким ты его описываешь. Было муторно, и я уставал от пребывания в этом месте. Т-ты ведь об этом? — Примерно. В моей жизни появился тот, кого я не желаю видеть. Он наглый и ужасный человек, но мало кто это понимает, — неполноценный портрет, — невыносимо видеть, как ему радуются, будто он – последнее разумное существо на свете. Это бесит и выводит из себя. — Не заметил, как сжал кулак. Я не говорю многое? — Кто-то из родных? — осторожно предположил Жданов. — Брат. — У тебя есть брат? Не ожидал… — Ему это интересно? — Твои родители сравнивают тебя с ним? — Раньше. Они давно меня не трогают. — Им, что, до тебя никакого дела нет? — Наверное. — Не сболтни лишнего, Ваня. — Должно быть, неприятно. — Лишь киваю в знак согласия. — Получается, он не с вами живёт? Ну, если вдруг появился в жизни? — После того, как стал учиться в универе, он переехал в общагу. — Ради большей свободы действий. Даже не представляю, чем он там занимается и кого совращает. — Он обычно возвращается, на летних, — я иронично ухмыльнулся, — и зимних каникулах. — Он такой плохой человек? — А? — Ну, как ты считаешь, настолько ли он плох, что лучше его вообще не видеть? То есть, только твоё мнение… — Не знаю, — он не плох, он безумно ужасен. В нём нет ни капли веры во что-то, кроме силы и влияния. На минуту мы замолчали точно. Похоже, своим незнанием я поставил точку. — С-слушай, помнишь, ты сегодня говорил, что мне нужно заняться проблемой Тимура? — оптимистично начал он. — Помню. — Такое поведение выходит за рамки обычного Трофимова. — Я, конечно, пытался с этим разобраться… — Жданов нервничал. — Но, мне кажется, я и так знаю в чём дело. — Правда? — Коли знаешь, чего товарищу не поможешь? — Ну-у… если я расскажу тебе, ты никому не скажешь? — Я почувствовал на себе его взгляд и не ошибся. — Твоё же дело. Стоит ли такому, как я, вещать о секретах друга? Или он чего-то хочет от меня? Ну, не мог он понять, что я утаиваю то, чего он не знает. — Тогда предпочту тебе довериться, — эта фраза звучала неубедительно. А так… не могу понять и дать описание. — Он, как бы, эм, — если не можешь, то не говори – святое правило молчуна, — влюбился. То есть дело в том, в кого он влюбился. — Чего? — я не искореняю возможности того, что этот человек мог втюхаться в кого-то, но говорить об этом столь уверенно… что-то тут нечисто. — Подумаешь, с кем не бывает. — Но он-то в парня влюбился, — продолжал демагогию Жданов, уже расправившись с пивом. — Ну и? — Пусть Трофимов не первой свежести рыба, но с таким характером ему есть дело, что будут говорить люди о его нетрадиционной ориентации? — Так этот человек его абсолютно не замечает. То есть они иногда общаются, переговариваются, вместе торчат в одном месте, но никакого сдвига нет. Как думаешь, из-за этого он может депрессовать? — Должно быть. — Я никогда в отношениях не разбирался. — А Трофимов не мог подойти к нему и в лицо сказать, мол, тот ему нравится и хочет отношения мутить? — Даю любовные советы, чтобы помочь Трофимову… дожился. — Этот парень и так постоянно с кем-то мутит. В одном клубе. Всегда с кем-то новеньким уходит. Может, из-за этого Тимур и ничего не хочет? — Тогда ясно. — Трофимов влюбился в бабника. А если это парни? Чёрт знает, как такого человека называть. Парник? Што за хуйня? Мужник? Хватит! — Кстати, — многообещающе подал Жданов, — я могу и ошибаться. Но, — почему-то сердце забилось сильнее. От чего же? Изо всех сил, столь яро. Будто этот урод здесь… Даже живот начало крутить. Пиво? — Он может просто быть твоим однофамильцем, — роди ты мысль, Жданов, — парня, который нравится Тимуру, зовут Рома. И у него фамилия такая же, как и у тебя, так что я подумал… Разве не ирония? Один идиот влюбился в морального преступника. Первый играет в мягкие игрушки, а второй пользуется настоящим оружием. Тот говорит всякие нелепости, видимо, не понимая, что это никак не ранит меня, а он произносит каждое слово так, чтобы я точно понял, что оно адресовано только мне, никому более. — Это так? — Я не удержал таких глупых чувств как шок и оцепенение. Просто невозможно, чтобы из всех парней в городе, Трофимову полюбился такой отброс. Да, он сам не лучше, но мой братец… изыск гурманов. С раскрытыми глазами и ртом я уставился на Жданова, палясь так, как никогда прежде. А он всё видел и понимал. — А Тимур мне верить не хотел… — Жданов опустил голову, устремляя взгляд куда-то в снег. — Скажи Трофимову, чтобы тупо забыл о нём. — Кажется, я понимаю, почему брат его игнорил, однако, он постоянно с кем-то трахался. Очевидно. Просто прекрасно. Их бы и трогал, меня-то зачем!? — Значит, всё же плохой человек?