Мне (не) всё равно

Пиар музыки: Immediate Music – Serenata Immortale.

Я допустил ошибку в собственном изречении, в эмоциях, что не могу сдерживать из-за братца, и раскрылся. Не полностью, но этого хватило, чтобы показать ненависть и презрение, испытываемые к нему. Из-за подступившего смятения попытался предположить, что, может быть, мы всё-таки о разных людях говорим. Напрасно. Совпало всё. Именно таким, каким видел его Жданов, его видели все. Не считая внешности, поведение оказалось для меня предсказуемым, манера речи, общения с кем-либо. Пожалуй, привязавшись к моему братцу, Трофимов совершил самый дурной поступок, но ему везёт – мой братец его не замечает, а значит, Трофимова обойдёт стороной многое… пусть и живёт себе спокойно, не докапываясь до меня. — Да уж, это удивительно. — Жданов не был радостен, не был и опечален. Он старался держаться нейтрально. Из-за моего отношения. Стоит только подумать о нём, как во мне вспыхивают ярость и гнев, я злюсь и негодую воспоминаниям, связанными с ним, учащаю пульс и раскрываю чувства на публике… в данном случае Жданову. Я замолчал, не желая больше вспоминать те слова, отдающихся долгим эхом в подсознании, все улыбки, ухмылки, смех, послания, передаваемые глазами, жесты руками, что прочитать мог только я, его прикосновения и действия, что ранили, оставляя глубокие порезы. — Как ты… себя чувствуешь? — в привычной тишине Жданов говорил неторопливо, безо всяческих эмоций. — Никак. — Это не то состояние, которое я могу описать. — Думаю, всё уладится… завтра. — Завтра? — Э? — Он выглядел так, будто не произносил этого слова. Оно было сказано шёпотом. — Что-то задумался, да выкинул подобное. — Жданов замахал руками. — Пойдёшь в школу? — А куда денусь? — Там Кит, там нет предков и этого ублюдка, может быть, там я сумею успокоиться и привести мысли в порядок. Тем более, после того, что случилось, не хочу быть дома. Совсем. Но… и до этого, квартира не была приятным местом. В ней мне нравились только работающий в моём присутствии компьютер, прилагающийся к нему модем, что открывал бездонные просторы сети, и кровать. — А домой? — Придётся. — Не думаю, что мне разрешат отсиживаться на уроках, не имея ничего при себе. — Проводить? — Видно, устал нянчиться со мной. — Как ты вообще сумел досюда добраться, ничего не видя перед собой? — Неправда. — Я поднялся, чувствуя, как пятая точка затекла, но не замёрзла. — Я видел, просто не до конца. — Что-то да разглядываю перед собой. Глупость, но работает. Жданов подскочил. — Я и сам доберусь. — Уверен? — Да. — Тогда, увидимся в школе? — Он снова улыбался. — …ага. — Думал поблагодарить его, но передумал. В этом и есть суть. Суть меня. Кажется, он помахал рукой на прощание. В моём видении бесформенный силуэт вытворял со своей частью нечто неоднозначное. У меня отвратительное зрение – не факт, а истина. А Жданов вёл себя несколько… подозрительно? Или просто не так, как обычно? Будто ещё один Трофимов появился с нестандартным поведением в моём кругу. Было в нём что-то не своё. А знаю ли я его настолько хорошо, чтобы решать, что с его поведением не так? Конечно, нет. Мне просто нечем заполнить размышления, чтобы не возвращаться к пресловутому братцу. Жаль, абсолютно всё сводится к нему… к тупому извращенцу. Возвращение домой не было радушным. Скорее тихим и нейтральным, как вся вылазка. Сначала казалось, что довольно-таки холодно, а после я привык настолько, что не ощущал дрожи и обмёрзших пальцев, усталых скул и одеревенелых щёк. Беседа со Ждановым не вызвала никаких отголосков: легче мне не стало, а тяжесть сейчас появилась. Весь наш разговор был картонным и плоским, ненастоящим, словно я ни с кем не говорил… Может, это случилось из-за переохлаждения? Я закрылся в комнате, надеясь найти умиротворение, но… Рома здесь сделал это со мной… а как же печально, что ассоциации с самим местом не вызывают боль. Мне всё равно, что и где он сотворил. Не места играют решающую роль, а он. Только его представления остаются в моей душе осадком горькой кислоты. Только он изменяет меня, и ничего более. Мне настолько инертно, что даже компьютер не хочу включать. Наверняка, там есть то, что может развеселить меня, поднять настроение, но сейчас моря позитива я не найду. Нигде. Меня бесит, что мне больно из-за этого придурка, что только из-за него моё сердце ощутимо сжимается, не давая спокойно вздохнуть, что только он сумел превратить кусок моей жизни в неразборчивое письмо, адресованное незрячему миру, чтобы доказать, насколько почерневшие люди спокойно могут выходить сухими из воды, а такие использованные, как я, будут отмалчиваться, потому что не на кого положиться. Кит. Конечно, я могу на него положиться, но не хочу увечить его жизнь. Его моменты, что он может счастливо прожить с Лерой, не беспокоясь напрасно обо мне. А если я всё расскажу… Кит узнает, что я врал ему, но он не обидится. Я знаю, в противовес этому, он начнёт винить себя, что не заметил, не помог, не встал на мою сторону, когда это было необходимо. Он станет терзаться этими мыслями, и его жизнь начнёт тщетно тлеть. Из-за меня, а я не желаю подобного Киту. Он должен жить так, будто ничего не изменилось. Должен верить, что это – всё те же дни, где мы можем долго смеяться и улыбаться друг другу, не думая о гниение этого мира, о его тёмных переулках, откуда всегда несёт тухлятиной и плесенью, рвотой, мочой и человеческим дерьмом. Верно, этот мир таков: небезупречен, отвратителен, тошнотворен, и только такие люди, как Кит, помогают забыть об этом. Вспомнить о том, что есть нечто первозданное и не осквернённое, или хотя бы нафантазировать. Ведь и мысли имеют тенденцию сбываться. Включив лампу, что неярко осветила комнату, на тумбочке заметил какой-то предмет. Кажется, я ничего не оставлял. Дотронувшись, осознал, что это мои очки. Как они здесь оказались? Или следует спросить, кто натянул на меня одеяло? — Что за тупость… — Спиной повалившись на кровать, я прижал окуляры к груди, нащупывая далеко не тонкое стекло в оправе. И почему единственное, о чём я думаю, это то, что любым предметом можно убить? Даже безоружный человек является оружием. По сути, стёклами очков можно что-нибудь перерезать. Это долгая и кропотливая работа, а самой оправой, как и многими другими предметами, человек может подавиться. А кухонные приборы, должно быть, являются частыми сымпровизированными орудиями. Ложка, вилка, нож… — Не слишком ли человек хрупок? Слышал, как проснулись родители, как они щебетали, подобно ранним птахам, а после покинули квартиру. Я последовал за ними, как за примером. Были бы они рады этому? Нет. Светать ещё не начало, темно, как и ночью. Звёзд уже нет. Одно просторное и длинное небо, растягивающееся над всеми. Наверное, неплохо быть чем-то неодушевлённым и жить, не подозревая об этом. Или присутствовать? Нет разницы – тогда бы ты никогда не узнал, ты даже не задумался вопросом о своём существовании, потому что тебя напросто нет. Ожидаемо, что школа будет закрыта в шесть часов утра, но я заранее понадеялся и просчитался. Больше я никуда не денусь, так что посижу у входа. Пришлось расположиться около запертой двери и ожидать. То холодного ветра, от которого шапка не защищала, то взгляда случайного прохожего, у которого работа кипит, начиная с семи утра, но точно не распахнутой двери. Естественно, открытой они её оставлять не могут: скольким людям придёт в голову идея ночью пробраться в здание и разгромить окна, повыбивать двери, поджечь, на крайний случай, шторки? Хотя, всё вышеперечисленное можно проделать, находясь вне здания школы. Послышался тяжёлый скрежет, и дверь небыстро открылась. Уже время? — Боже, что ты делаешь здесь в такое время? — сухой и почти неразборчивый голос старичка, что открыл волшебные врата. — А я, — тут же подскочил. Коленки затекли от сидения на корточках, — в-время перевёл на мобильном, вот и попутал совсем, — протараторил я, выдумывая совершенно неадекватный ответ. Складывается ощущение, что часов в той квартире, где я проживаю, нет. А есть ли они? — Боже-боже, — ему нравилось это слово, — проходи, а то совсем замёрзнешь. — С-спасибо. — Даже не верится, что он так просто меня впустил. Однако, чего придумываю, этот маленький смотритель никогда не был суровым. От него, как и от многих пожилых людей, исходил особый старческий запах. Одеколон для старичков и старушек или особые послегодовые феромоны? — Вот хоть убей, не понимаю, что вы, молодёжь, нашли в этих электронных приборчиках, — неожиданно проговорил за спиной он, когда я зашёл в раздевалку. Ни курток, ни пуховиков, одни оставленные пакеты. — Ну, время скоротать можно… — Я свой телефон использую как будильник, реже для прослушивания музыки. Сегодня… Кит точно поймёт только по одному моему виду, что случилось нечто плохое, но я не должен позволить ему добраться до истины. Всё, что я требую от себя, – это обычная улыбка, та, которая сама собой появлялась на лице, когда я слышал его несуразные глупости или серьёзные наставления, когда он вёл себя так же неадекватно, как и я, улавливал мои шутки и подыгрывал им, использовал непонятные мне биологические термины, а после разъяснял каждый… Только сейчас я даже не могу вспомнить, где он вешал куртку. — А ты, паренёк, из какого класса? — Одиннадцатого. — Да ладно. Я же всегда повторял за Китом, так что даже мышечная память должна сработать. Но не работает. — Да? Не видел тебя что-то… — Не люблю публику. — Нацепив на какой-то крючок одежду, удалился из раздевалки. — Пойду к кабинету, — так же скоро выговорил я. Это было не к чему. Кабинет русского, как и каждый кабинет на этаже, закрыт. Можно и обольститься подобной возможности – носиться по пустым коридорам, орать что-нибудь неприличное, но было лучше, если бы я находился не один. — Привет, Вань. — Кит пожал мою руку, а я старался улыбнуться хоть краем рта. Попытка наводила тучи над головой. — Ты что-то зачастил рано приходить. — Не один он так решил. Руссичка, заметив меня, сидящего у её кабинета, хотела поднять тревогу и вызывать психолога (хрен знает, почему именно его). В тот момент её тощее лицо стало пугающим. Еле успокоил, не говоря о том, что просидел у двери полтора часа. — Ну да. — Нет смысла отмазываться от очевидного. — Эх… — Перевёл дух Кит. Он не спокоен, не раздражён, и не такой, каким я его привык видеть. — Знаешь, Кит, — я даже не понимаю, зачем говорю это, — вчера я опять не поел, ну, не считая того раза, когда ты меня угостил в школе. Проснулся посреди ночи и больше не спал… — В этих фразах нет смысла, но, если он будет знать хотя бы это, может, мне станет лучше. Ведь мелкие кусочки правды облегчают груз. Так должно быть, но я чувствую больший гнёт. — А ты со вчера лучше выглядеть не стал. — Те же не выспавшиеся глаза, покрасневшие белки, растрёпанный вид. — Да… и сегодня ночью меня посещали кошмары. — На его лице держалась печальная улыбка. — Обычно так случается: за одним неприятным сном следует более ужасный. Такой период дурных сновидений иногда возникает в моей жизни. Странно, да? — Киту снится череда кошмаров и не в первый раз, а я только сейчас узнаю. Он и не обязан мне полностью раскрываться и доверять секреты. В душе он может таить то, что посчитает нужным. Кит говорил же, что единоличное знание секрета радует. Вот только меня он никогда не радовал. Пугал. Душил. Изменял. Наверняка, у Кита похожая история. — Это происходит по той причине, что случается что-то нехорошее, но я этого не замечаю. Или просто не знаю. — Внутреннее чувство? — Ты не знаешь, что именно происходит или как оно называется, но ты чувствуешь всем телом, что что-то не так. Лишь слова раскроют правду, но я их не произнесу. — Думаю, да. Но я не уверен. Может, у меня что-то не так с психикой? — Если говорить о твоём подозрении то… да. — Давай не об этом. Все мы знаем, что каждый из нас не договаривает, темнит, скрывает слишком много фактов. Некоторые довольствуются той мизерной частью, что услышали, и без необходимости напоминают о своих великих, как они считают, знаниях. Похоже, мы с Китом далеко не такие: знаем мало, говорим об этом мало, никогда не затрагиваем животрепещущей темы, а проживаем вместе моменты, в которых и познаём друг друга. Никаких лишних слов и кривых недостатков. Одних действий и отношений друг к другу для нас более чем достаточно. Русский прошёл так медленно, как ещё не проходил прежде. Напоминания правил, решение тестов, попытка написать сочинение и звонок. Конечно, самым лучшим было последнее, потому что работа не моя, всё остальное я угрохал. — Эй, ребята, погодите-ка! — Жданов неожиданно вышел к доске, когда дверь за учительницей закрылась. — Да чё такое? — пронудел Васильцов, не поднявшись с места. Остальные тоже задались вопросом: кто про себя, кто совсем шёпотом. — Всего лишь пять секунд займёт. — Он растопырил пальцы руки, переводя на меня взгляд и подмигивая, словно предлагая сделку. И улыбаясь не так, как прежде. В этих чертах присутствовала совершенно иная особенность. Что-то помимо тех знакомых и надоедливых радости и вечного позитива. Что-то леденящее и дурное. — Почти одно объявление, — с этой фразой он взмахнул рукой, указывая на меня. Односторонняя сделка свершилась. Неужели я настолько тупой, что не понял раньше? Этот взгляд… — Ваня?.. — тихо спросил Кит, я же замер, стоя полностью открытый для Жданова. Господи, всё так просто. Я знаком с этим не так уж и плохо, даже хорошо. По крайней мере, на реальном примере, и пережив множество нападков. Но гордиться здесь нечем: различать и находить сразу – чересчур разные понятия. Всего лишь-то одно слово, обозначающее всю суть человека. Из четырёх букв – ложь. Либо же из пяти – обман. Шести – враньё. Семи – неправда. Почему я боюсь его? Почему он мне так напоминает брата? Он ведь ничего не знает… не должен. Не может. Нет… — У нашего дорогого Левина, — сердце не замирает, время не останавливается, взгляды приковываются, шёпот нарастает, — ныне была бурная ночка, — просто невозможно, — и вы не поверите, с его же братом! Ничего не сломалось. Всё осталось на своих местах. Лишь глаза иссохли оттого, что я ни разу не сумел моргнуть, продолжая смотреть на Жданова, который… наслаждался моментом. — Чтоб без недопониманий, — игриво добавил он, — я про секс. И да, Тимур, — он наконец-то оторвался от меня, — с тем самым, в которого ты столь счастливо влюблён. — Ваня… — Даже голос близкого Кита казался слишком далёким. Я не дал ему прикоснуться ко мне. — …прости. Я схватил сумку и прошёл между переговаривающихся парт, что не сводили с меня глаз. Я чувствую их, как чувствовал его… Жданов будто ожидал от меня каких-то действий, но я не думал останавливаться и прошёл мимо, пропуская циничный взгляд и открытую стойку. В раз пропало всё: разговорчики и непонимания со стороны, липкие взгляды, пропитанные ядом, стыд и смятение, подпитываемые ненавистью к брату, иллюзия дружелюбия Жданова, что не стоила и пушинки. Я просто сбежал. Сбежал ото всех и от всего. От Кита. От правды. От страха. От будущего глумления. От внутреннего смеха и победы Жданова. И скрылся в привычном и родном холоде зимы, что никогда не покинет ни разум, ни сердце, ни душу, ни желания продолжать жизнь. В нём было всё, что я испытываю к миру – абсолютное безразличие, но сейчас… я думал, думал о том, что же в действительности произошло. Как он мог узнать об этом? Кто ему сказал? Брат? Он же не дебил… но больше меня волнует: почему? Что пошло не так? Где я оплошал и навёл на себя ещё одну мишень? Когда наступил на мину своеобразного действия? Когда я стал его интересом в подобном плане? А когда он вообще стал с интересом смотреть на меня?.. да неважно. Мы не были друзьями – оттого и стали врагами? Он стал мне врагом, что желает опустить? Нет же… пусть между нами ничего не было: никакой такой близости, родства душ, великого понимания и согласия, даже общения, да ничего не было! – он всё равно поступил так. Не только со мной. Даже с Трофимовым. Стоп, что это вообще означает? Какой в этом смысл? Разве не они друзья? Да что, чёрт возьми, произошло!? Оно того стоило, чтобы прилюдно раскрыть мой секрет, о котором только я да брат знали? Ради чего… для чего? Какой смысл? Или он сделал это, потому что мог совершить подобное? Нет, это глупость. Или нет? Я ли его знал? Ответ отрицательный. Я ли мог прочитать его мысли? Следует ли давать ответ на этот вопрос, если первый и так провалился? Но это неправильно… хотя бы по отношению ко мне. Да, я могу так думать, потому что не считаю, что заслужил подобного. Я вообще ничего не заслужил, потому что ничего не желаю, ни о чём не мечтаю, единственная реалия моего мира – дружба с Китом, где никто, кроме Леры и родителей, фигурировать не может. Да, эгоистично, но это моя закрытая вселенная, и позволять кому-то копаться в ней… непозволительно. Но Жданов сделал это… он уделал Трофимова зараз. Может, этого хотел? Заодно друга подвёл. Вот только зачем это притворство? Кому нужна такая удручительная пародия? Чего ради люди должны терпеть подобные унижения? Я не заметил, как вернулся домой. Ноги сами притащили, игнорируя идущих на встречу прохожих – ни одного не запомнил. Я даже забыл о том, что на улице минусовая температура, что там действительно холодно и что, оставшись, можно заснуть и не проснуться. — У тебя уроков нет? — И этот «нежный» голос невозможно забыть, но сейчас он не окутывает дымкой и не перекрывает доступ воздуха. Я делал то же, что и всегда, – уже снял и повесил верхнюю одежду, и должен был направляться в свою комнату, игнорируя тех, кто попадётся на глаза, словно они мебель – ей от меня ничего не нужно и мне от неё. — Я тебе вопрос задал. — Братец с силой схватил за плечо, не давая пройти дальше. Верно, он – кошмар моей жизни, то лицо, что я не должен забыть, тот, к кому я обязан питать презренные чувства и желать смерти при любом удобном случае. Но так ли он страшен, как я накручиваю себе? Лишь подняв голову, я убедился, что ничего не могло измениться за ночь. Те же движения, та же уверенность в содеянном, то же стремление сделать мне хуже, уподобляясь тем, кто сидит за решёткой. Он такой же, как и вчера, но… мне не страшно. Будто он не настоящий, не он стоит передо мной и всё крепче сжимает руку, либо же я смотрю на него сквозь запотевшие очки, потеряв животный страх перед доминирующим созданием. Уже не боюсь. Может, он изначально для меня являлся никем? Не тем, перед кем я должен падать на колени и поклоняться, касаясь лбом земли? Не тем, кто может сделать мне больно? Неправда. Если бы я не боялся, то я… я никогда не страшился быть с ним наедине, не думал о том, что он может воткнуть лезвие мне в ногу, начать шептать неясные в то время слова, а до этого пытаясь спровоцировать на уродливую пошлятину. Моя жизнь оставалась бы пустой, без единого пятна собственной крови, без слова, написанного чёрной пастой… Есть же такая пословица «что написано пером – не вырубишь и топором», по мне так подобный материал как раз таки можно уничтожить: разломать, сжечь, стереть; а если это будет произнесено вслух на публике, то избавиться от этого никак не выйдет. Люди имеют привычку держать в умах то, что им никогда не пригодится. Для слепого слова – лучшая молва. — …трахни меня, — с каких пор мой голос потерял оттенки эмоций? Я ли это? Тот ли я, что желает жить? Хотя бы для того, чтобы не подводить дорогого друга, которого настолько ценит, что не позволяет всего узнать о себе? — Что? Это точно ты говоришь? — язвительно-насмешливо сказал он, не веря мне, но держа кривую ухмылку. Отпустив руку, он сразу схватил за щёки, удерживая одной рукой. Собственно, ему это нравится. Очень. А я могу спокойно смотреть в его пустые глаза и не думать об ужасном или о том, что он трахнет меня, а после сделает вид, что мы только чаёк выпили. — Я только за, — наконец соглашается он, оскаливаясь в улыбке. А меня даже не трясёт… Неужто из-за Жданова мне вдруг стало глубоко пофиг, что эта тварь будет делать со мной? Будет ли обращаться внезапно нежно, аккуратно снимая одежду, но оставляя очки, целовать каждый миллиметр лица, после шею, грудь, касаясь иногда рук и ног, но не трогая губы, лишь судорожно проводя по ним пальцами и выдыхая туманные слова? Будет ли иметь меня, как вчера, только без моих связанных рук, немого протеста и изменив позу на более соглашающуюся и податливую? Я не вздрагиваю, когда он касается меня там, где никто не трогал и толком не должен был. Ха, он там и трогал. Каждый оставленный им шрам на бёдрах, животе он вкушал полностью, целовал, вбирая кожу, кусая, зализывая. Не как хищник, а как… мне и сравнивать не с чем. Он просто делал то, чего хотел, а я одного не мог выкинуть из головы – интерес к тому, кто предал и оскорбил, не являясь другом. Кто создал связь и разорвал её дважды за день почти в одно мгновение. Кто сделал нечто непоправимое и раскрыл ящик с ненужными вещами, выставляя их на обозрение, как на какой-то древней распродаже. Для него они ничего не значат, но для меня… нет, ценностью это не являлись, но… я не хотел, чтобы Кит знал. Видел. Как же я ужасен… Я покинул омут охватывающих мыслей, когда брат надавил на меня, сжимая шею сильнее. Снова. Я вцепился в его руку, но не мог оторвать. Он делал всё так, чтобы не убить, а позволить еле находиться в сознании, медленно ощущая исчезающую руку жизни, что ведёт меня. — Эй, — его голос звучал гневно и… ревностно? — Может, во время секса будешь думать обо мне, — его силуэт расплывался перед глазами, а из-за нехватки воздуха начала кружиться голова, но он не отступал и душил, впиваясь пальцами в кожу, — а не о ком-то другом? — Я пытался выкрутиться: вертел шеей, старался ударить его, но сил совсем не было. Откуда он их берёт? Или, чтобы удерживать меня, сила не нужна как таковая? — А тебе какая разница, — мой голос сел, что я и сам еле слышал слова, — думаю я о тебе или нет? — даже находясь ниже многих других порочных людей, я смог усмехнуться вопросу братца. Кажется, сейчас польются слёзы. Только из-за такого смехотворного вопроса или удушения – не знаю. — А я-то думал, — горло першило настолько, что мне потребовалось прокашляться. Брат продолжал своё дело. — Тебе главное трахнуть меня да съебать… — Ни толики силы в теле, мозгах, желании сопротивляться. — А. Точно, — неспешно пропел братец, не думая отпускать меня, но ослабляя хватку. — Прости, запамятовал. Сейчас всё будет в лучшем, — он наклонился близко ко мне и выдохнул прямо в ухо обжигающе жадно, ехидно и влажно, — исполнении.