Мне (не) всё равно

В этом нет ничего удивительного, не так ли? Неудивительно, что он преспокойно вышел из комнаты, словно мы ничем не занимались, неудивительно, что через несколько часов он ушёл, может быть, искать ещё одну подстилку, неудивительно и то, что мне всё равно. Я сам согласился, не жалею и не радуюсь, не ненавижу и не ору про себя на него. Уже не обзываю. Сейчас всё произошло по моему согласию, а значит… я стал вести себя как какая-то шлюшка. Разве что удовольствия никакого. Нет ничего, чтобы всколыхнуло моё «я» и вывело его из непросветного настоящего. Мне, что, действительно нет дела до этого придурка? Мне… мне нет дела до того, что он мной пользуется? Что… весь жизненный путь устремляется вниз? Похоже, да. Эти вопросы даются с трудом и натяжкой, такой сильной, что проще забить на них и оставить в пыльном углу. — Во даю… Я провалялся в кровати с того самого момента, когда мы закончили. Родители не пришли. У меня ещё есть время помыться. Он опять кончил в меня. В ванной прежде, чем снять очки, краем глаза задел собственное отражение и увидел, что от удушья остались яркие следы. Приложил руку и сравнил: его отпечаток намного больше моего. Серьёзно, почему я ещё жив? Кроме огромной отметины на шее, по телу были рассыпаны засосы, ближе к паху виднелись укусы. Если бы я меньше знал о жестокости мира, и такого рода взаимодействие со мной произошло впервые, а я, например, даже представить в страшном сне не мог, то я покончил с собой? Думаю, любой нормальный человек впал бы в депрессию или забился в себе. А я что творю? Я даже вести себя так не могу. Мне тяжело показывать эти эмоции, мне трудно замкнуться ещё сильнее в себе, мне просто лениво обливаться слезами и молить о божьей каре. Такое ощущение, что эти пофигистичные факты натуры составляют мой не живописный и скорее всего чёрно-белый портрет без рамки. Я есть ничто, что обходит всё стороной, но ничто не обходит стороной меня. — С этим нужно покончить, — прошептал я, выходя из душа. На раковине лежала пара лезвий, упакованных в бумажную обёртку, что уже размокла. Одно заманчиво проглядывало сквозь разложившуюся бумагу, поблескивая под углом. Вот был бы вместо него пистолет, я бы… всё равно ничего не сделал. Облачившись в чистую одежду, после в верхнюю зимнюю, я покинул квартиру. Ключи, которыми закрыл дверь, на улице выкинул в ведро засыпанное снегом. — Мне здесь не место. И никогда не было. Хочу забыть каждый миг, проведённый в этом доме, взгляды предков, не получивших второго гениального отпрыска, запах безвкусной стряпни и тихий шумок компьютера, в котором не заводил данных о себе, – выкинуть из головы и отдаться навстречу терзающему холоду и глубокой темноте, что поглотят без остатка, а я, возможно, поддамся отчаянию, сойду с ума, и меня найдут в психбольнице, если не пришибут на обочине. К сожалению, подобная методика не сработает на первых минутах пребывания на холоде. Не уверен, что она вообще применима к таким людям, как я. Однако, ныне холодно. Ветер задувает и пробирается под куртку, студит открытую шею, охлаждает температуру тела, делая невозможным скорое передвижение. Я могу выбрать укромное местечко под мостом, прикорнуть и больше не открыть глаза. Могу искупаться в ледяной речушке, что не сковали минусовые показатели термометра. Могу скрыться и исчезнуть навечно, надеясь найти то место, где мне будут рады. Я хочу, чтобы у меня был тот самый «дом, в который можно вернуться», чтобы там меня кто-то ждал, хотел увидеть и был искренне рад, а не пропускал мимо, словно меня не существует, чтобы там было тепло осенью, когда отопление ещё не дали, а холода ударили, явившись из ниоткуда, чтобы у еды был тот вкус, что должен быть, приятный или отвратительный – неважно, суть в том, чтобы почувствовать, что готовилось для тебя. Может, не с любовью, но с тёплыми и нежными чувствами, неподдельными и искренними. Вернувшись, первым делом я не садился за компьютер и не тратил время жизни на безделье, а говорил с тем, кто ждал меня. Или хотя бы был рад видеть… хоть что-нибудь. Просто, чтобы этот человек думал обо мне, как о личности, а не о предмете. Пусть об эгоистичной, циничной, неправильной, несерьёзной, потерянной в прошлом навсегда, но личности. Поэтому-то я пришёл к квартире Кита, желая найти «дом»? Или временное пристанище… Навряд ли он желает меня видеть, после того, как узнал из чужих уст о… моём брате. Сейчас я не смогу сказать, что меня принудили – сам предложил. Собственно, ни за что не боролся, а всё равно напоролся. То были мои слова, я не буду отрицать. Ничего не буду. Но правду я сказать не смогу… не сумею. Не хочу больше разочаровывать Кита (и можно подумать: куда ещё больше?). Но я очень хочу его увидеть, услышать. Именно из-за него я смог по-другому взглянуть на мир, начать улыбаться простоте, забыть о невзгодах, пришедших с братом. Тогда мне не было до него дела. Со мной был Кит. Он всегда выручал меня, помогал по мелочёвке, мы просто проводили время вместе, при этом никогда не уставая друг от друга. Меня никогда не выбешивало его поведение, замашки и странноватые фразочки – всего было в меру, хотя, я прекрасно знаю, что больше меры, но, кажется, я никогда не буду испытывать негативных чувств к Киту. Только, что он теперь думает обо мне? Охладел ли? Думаю, да. А у меня выходит подводить людей, толком не сдвигаясь с места. Должно быть, из-за того, что я топтался на месте, мои родители пришли к игнорированию, как к наилучшему варианту. Поделом с ними… Неловко подняв руку, я долго всматривался в глазок двери. Я боюсь, что Кит оставит меня или возненавидит. Не хотелось бы ощутить на себе тот злобный взгляд, что он посылал Трофимову – всё было не шутя; а если я теперь буду на его месте? Что меня ожидает? Ещё более ужасные взгляды… Не узнаю, если не попробую. Мне дурно от всех мыслей. На мгновение забыв, как дышать, я нажал на кнопку и тут же одёрнул руку, будто током ударило. А может, у меня ещё есть возможность убежать? Но с такой же вероятностью, я могу запнуться о ступеньку или получить дверью по глазу, утонуть в сугробе снега из-за очередного камушка… И почему сердце невыносимо бешено стучит, а в горле сухо, будто и капли в рот не брал сегодня? И коленки давно так не тряслись… сейчас точно землетрясение будет. Чуть ли не утонув в сумасшедшем круговороте мыслей, я почти сумел забыть о главном, как послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась, и передо мной стоял не кто иной, как Кит. Думаю, только из-за него я могу разрыдаться, потому что никого ближе у меня нет… И что за неопрятный вид? Откуда столько пластырей на лице и шее? Неужто он дерётся даже тогда, когда меня нет в школе? Ну что за тип? Мы молчаливо взирали друг на друга. У Кита был слегка удивлённый вид, но не ошарашенный. А у меня… как всегда – хуже. Я пытаюсь сдержать слёзы и не разрыдаться, как ребёнок. «Я должен ему сказать» – одна мысль крутилась в голове, но мне оставалось давиться собственной слабостью и сжимать губы сильнее, не представляя с чего начать. — Знаешь, мог бы хоть предупредить, что зайдёшь! — сердито, но не злобно, произнёс Кит, не давая мне «а?» вставить. — Блин, ты весь красный. Заходи, давай. — Он втянул меня в квартиру, где, по обычаю, приятно пахло цветами. — Ваня, — уверенно произнёс Кит и положил свои ладони на мои щёки, оказываясь совсем близко. — Ч-чего? — Его руки на удивление разгорячённые. Сильно же я замёрз. — Ужинать будешь? — с улыбкой спросил он. — Если только… совсем чуть-чуть… — Почему он такой добрый? Или правильней спросить: почему он так добр ко мне? — Ну, не плачь. — Кит утёр большими пальцами дорожки слёз. — Я всё понимаю. — Только, что понимал Кит, я не понимал. — Раздевайся, а я пока разогреваться поставлю. Значит ли это, что чувства я могу испытывать лишь к Киту? Похоже, да. Только он кардинально изменил мою жизнь, после брата. Тогда я зависел от него и направлял все чувства на него. Теперь же всё переменилось: моё отношение к жизни, которой я никогда не дорожил и, чего таить, не задумывался о прожитых впустую минутах; моё отношение к окружающим людям, которых я когда-то сторонился; моё отношение к пустоте мыслей и вечного сочувствия к себе. Я забыл об этом и потерял интерес, если можно так выразиться. Меня перестали держать невидимые цепи, с которыми мне иногда приходилось сталкиваться вновь. По привычке я заглянул в зал, вдыхая свежий аромат. Но цветочков, кажется, поубавилось, а половина из них потеряла бывалый крепкий вид, листья начали сохнуть, вянуть. Словно потихоньку умирали, либо, наконец, сумели ощутить зверские морозы за окном. Так ли это? Мама Кита очень заботится о них, и, не думаю, что она оставила бы окно нараспашку и позволила холоду сломить их. Может, я не замечал раньше? — Ваня, — Кит поди услышал мои шаги, — кофе или какао будешь?.. — Он домыл кружку и развернулся ко мне, замирая в полуобороте с ужасом на лице. Кружка глухо ударилась о дно раковины. Твёрдая уверенность Кита растворилась, отдав место пустому испугу. Кит враз обмяк, я чувствовал, как его колотит изнутри, а причина всему – я. — Не волнуйся. — Знаю, он не послушает. Я положил руку на следы удушья, стараясь прикрыть их. — Даже не болит. — Его губы дрожали, выдыхая углекислый газ. Я видел, как от осознания беспомощности он стискивал зубы и сжимал кулаки, чтобы не выдать всю ту порцию вопросов, что у него накопилась за этот маленький период времени. — Лучше скажи: с кем подрался? — Только Киту я могу подарить ничем не озабоченную улыбку, пугая самого себя. — Будто не ясно. — Он бессмысленно улыбнулся, не находя той причины, по которой мог радоваться. — Кстати, выходит, что я был прав. — Но его глаза не были затуманены безрассудством. — Китова шизофрения сумела оправдать себя. — Впервые, да? — Это ещё что такое? — Кит забавно выпучил глаза. — Твоя шизофрения. Типа шизофрении обычной только на развивающемся уровне. Шаг назад, но его всего лишь половина. — За кого ты меня держишь… — Он обессилено опустил голову, не думая поднимать её. — За очень дорогого человека. — Но понадеюсь, что он меня не расслышал. Я согласился на кофе, получил свой ужин. Макароны по-флотски. Давно не видел этого блюда… Острое и сладостное. Как странно, что у домашней стряпни имеется вкус. Забыл, это не моя семья, не моя мать готовила, а значит, всё как надо. Атмосфера «когда я ем, то глух и нем» сохранялась – без слов можно ощущать взгляды, в которых кроются сожаление и скорбь, неподъёмный груз ответственности за человека, до которого тебе не должно быть дела, потому что никто не обязан обрекать себя на подобную участь. Однако, существуют такие люди, что будут перенимать вину на себя, не фигурируя в действии. Они создают свои проблемы из незамысловатого хода мыслей, которые приводят их к тому, что если бы они сделали вовремя свой ход, то сумели изменить ситуацию, и всё пошло как надо. Быть таким человеком, значит, чувствовать вечный укор совести, стараться держать обстоятельства в своих руках, а это равносильно тому, что держать вечно выскальзывающий, обжигающий и стирающий ладони канат. Подобные люди похожи на самоубийц, только в живых остаются и продолжают терзаться до тех пор, пока всё не исправят. Но я тем более не лучше их. Стоило самому побеспокоиться и надеть кофту, закрывающую шею, в которой сегодня был в школе. Но я не задумывался о том, что приду к Киту. Что буду искать спасение в его доме. На подсознательном уровне знал, а вот на бытовом, житейском – нет. Может, я настолько привык к присутствию Кита, что уже и жить спокойно не могу? Тогда я точно паразит, от которого одни неудобства. — Наелся? — Как я могу позволять ему беспокоиться обо мне? — Кит, прости. — В награду за эти старания я обязан (далеко не должен) рассказать ему обо всём. Обязан позволить узнать, но… — Я не могу рассказать тебе об этом. — Пальцы рук стали холодными. — Но когда придёт время, и я стану сильнее… всё, всё-всё расскажу. Обещаю. — На балла два не катит – никакой веры и убеждения, лишь страх потерять того, кто смог заменить целую семью. — Да не беспокойся ты… — Жаль, что есть о чём мне беспокоиться. — Но Жданову я об этом не говорил. — Я понимаю, как сильно это не вяжется с фразой Кита, но меня волнует именно это: что он может подумать, будто незнакомцу я раскрылся раньше него. Скорее всего, это оправдание, которым я хочу обелить себя. — Честно. — Кит выглядел так, будто впервые задумался о подобном. О возможности того, что я мог предать его. — То есть получается?.. — Да. Он откуда-то узнал, но от кого именно – ума приложить не могу. — Тогда не морочь голову этим, — мягко произнёс Кит. — Постараюсь. — А если я так отвечаю, то ничего путного от меня можно заранее не ждать. Кит знает это и прощает. Мы вместе сидели в тишине, не нуждаясь в словах, – никто не ответит на незаданный вопрос. Зато рядом с Китом было тепло и уютно. Неуместное и отталкивающие затишье могло заставить нервничать кого угодно, но не нас. Значит ли это, что мы лучше многих можем принять друг друга со всеми недостатками и качествами, которыми привлекаем к себе людей? Лично я считаю, что отрицательных сторон у Кита нет – он добрый и заботливый, отзывчивый и не молчаливый, пусть срывался на Трофимова со всеми ужасными словами прекрасного языка, действовал жёстко и необдуманно, но он никогда не срывал свою злость на других. Если Кит рассердился на него, значит, только на него. Иные люди в этой пьесе ролей не играют, поэтому не нужно их затягивать туда, где им не место. Кит не будет окрашивать их в цвет собственной ненависти из-за неумения контролировать себя. Всё как раз таки наоборот, он может держать себя в руках, когда это необходимо, и срывается в те моменты, когда точка, по его мнению, достигает апогея. Я думаю, что он справедлив и честен, я не вижу в нём плохих качеств, а те, что должны быть по определению таковыми, отпадают, как ненужный лист тетради. А что насчёт меня? Я лжив, как и мой брат. Я неблагодарный, назойливый и бесчувственный. Отношусь к большинству вещей нейтрально и, должно быть, именно этим качеством порчу Киту настроение. Он часто вызывал меня на мысленные дуэли, в которых я проигрывал, не приложив кусочка раздумий. Я огорчаю его шаг за шагом, а он прощает и продолжает возиться со мной. Прямо самопожертвование. — Айда ко мне в комнату, — предложил Кит, улыбаясь слишком открыто. — Ладно. — А почему не «хорошо»? Или «а, давай!»? Почему никчёмное «ладно» заменило все окрашенные в яркие цвета эмоциональные фразы? Чёрный вихрь, вздымающийся в серое небо, казалось, касался тебя. Ты чувствовал тот ветер, которого не должно быть, ощущал ту прохладу, что не может создать плоский и недвижимый предмет, и замирал, понимая, сколько сил два человека вложило в него. — Тебе ведь тоже нравится? — Кит не открывался от картины, садясь на кровать. Стоит ли отвечать, если мой прикованный взгляд сообщает достаточный объём информации? — Кит, ты её ещё не выкинул? — Об определённых предметах можно быстро позабыть. — Её? А, нет, она там же, где и всегда. — Он кивнул в сторону шкафа с книгами. Немного ниже. — Тебя дожидается. — Кит не был сильно поддавленным, но старался не смотреть подолгу на меня. Если бы я мог это скрыть… Открыв нижние дверцы шкафа, я увидел не потрёпанный временем, но несколько запылённый кожаный кейс, что за долгие годы не обшарпался как следует. Я аккуратно достал его, не спрашивая разрешения у Кита – и так разрешит. Не только потому, что не испытывал никаких чувств к этому инструменту, но и потому, что полностью доверял его в мои тщедушные руки. Лак в некоторых местах до меня протёрся, оставляя болезненные пятна на деревянном корпусе, а струны были замененным лишь раз, смычок – ни разу. Скрипка, на которой Кит недели не отыграл, находилась в моих руках. — Ты играл на ней? — Нет, ты же знаешь, в этом деле я бездарь. Показав её, Кит рассказал, что его родители безумно желали записать сына на уроки музыки и купили инструмент. Только ему это не нужно было, так что он эгоистично забросил идею родителей, высказав своё мнение на данный счёт. Тогда они, вроде бы, поругались, но не сильно. Киту не нужно было учиться играть, а скрипка не должна была терпеть его немыслимую игру, которой он не обучался так сильно, как сейчас изучает врачевание. Зажав подбородник, я положил пальцы на струны, что казались слишком тонкими, после долгой разлуки с инструментом. Стоило мне аккуратно провести смычком по струнам, как раздался звук, которого я не ожидал услышать. Пришлось посмотреть на Кита с безразличным взглядом, в котором я выражал своё недовольство: «И почему-то я не удивлён». — А, ну. — Кит выставил руки вперёд, будто я его ударить хотел, но я и с места не сдвинулся. — Я пробовал. Разочек. Это было давно. Отвечаю. — Я играл на ней до зимних каникул. — Отрезок небольшой. — О? Как же давно это было. — Может, Кит и сам забыл, что пытался играть на ней из-за провала. — Действительно. — Но мне захотелось его поддержать. Настроив струны на слух, я кивнул себе. — Слушайте сюда, молодец человек. — Я встал напротив Кита, держа наготове музыкальный инструмент. — Только сегодня и сейчас я могу исполнить заказанную вами песню. — Э? Да когда такое видано было? — Не скрыл своего удивления друг. — Не хотишь – я передумаю. — Не-не-не, дай подумать. — Он посмотрел в потолок, ища ответ. — Блин, вот именно сейчас ничего в голову не лезет! М-м-м… Короче, давай «Реквием» Моцарта! — Вроде бы неплохо знаю. Смычок приблизился к струнам. — А по-моему, у тебя лучше всего выходит его играть. — Кит не устаёт меня подбадривать. — Да? По мне так, как и все остальные композиции. Кит не ответил, лишь выжидающе всматривался – сейчас он может получить то, чего хочет. Мою не кудесную игру, на которую он никогда не жаловался. Я же понимаю, что игрой профана очень трудно насладиться. Я дал себе мысленный отсчёт: два – руки на позиции, один – конечности легко подчиняются мысли, ноль – вдох-выдох. Старт – смычок неторопливо касается натянутых струн, нужные пальцы зажимают их, другие не трогают в неподходящий момент, мелодия, создаваемая четырьмя нитями безусловно не хороша, но и не отвратительна для того, чтобы затыкать уши. Я слышу её – музыку в собственном исполнении, от которой не воротит, с которой хочется взглянуть на друга и увидеть его умиротворённое лицо, что без смущения смотрит на тебя, наслаждается тем, что создаёшь, и гордится. Очень сильно. Так сильно, что забывает обо всём на свете. Играл я, не волнуясь, какую струну нужно зажать или как сильно давить на смычок. В такие моменты тебя несёт по течению спешной реки, и ты не замечаешь трудной дороги, что следует преодолеть. Они в радость, но я никогда не упущу переход с медленного темпа на более скорый, твёрдый и громогласный. Каждый рывок звучит точно, как заученный на десятый раз стих, который ты можешь прочитать без повторения. И Кит любит этот момент, хотя он составляет большую часть композиции. Думаю, я действительно представляю враждующие части души, что не могут слиться. А после они обе падают без сил, задыхаясь и медленно умирая. Что сказал Кит, когда показал мне скрипку? «Родители просто дурачились». А после спросил, когда я взял её в руки: «Ты умеешь играть? Да? Покажи! То есть сыграй». Я ответил, что не умею, а затем он яро возразил: «Умеешь же! Ну ты и врун, Ваня». Врун… какой же я лжец… Музыка, что создана лжецом, не может быть нормальной. — Ваня, ты чего? — Кит резко встал с кровати, когда она стихла, а я просто не мог устоять на ногах, понимая, что перед глазами каждая мелочь смазывается – очки-то на мне. — Кит… — Пальцы не сжимали гриф инструмента, а смычок упал на пол. И когда я последний раз так ревел? — Вань… — Его голос не был далёким, он был слишком близким. Рука, коснувшаяся плеча, оставалась такой же обжигающей. — Прости меня. — Мои слова казались совсем глухими. Уши заложило, щёки взмокли, а лицо горело в болезненной агонии. — Нет!.. т-ты не должен извиняться, не надо. — Он тряс меня за плечи, то вытирал слёзы, то заставлял смотреть в глаза, стараясь успокоить. — Я… я расскажу тебе. Ложь для меня невыносима, потому что Кит мне чересчур дорог… Всего высказать я не мог – ни слов подобрать, ни чувство собственного достоинства отпустить. Было трудно, но я сумел. Не красочно, без многих пояснений и описаний. Я повествовал ему сухую и сыпучую историю становления себя собой. Я поместил туда лишь то, как понял, что брат не столь прекрасен – маленький я в это верил; как вся моя жизнь превратилась в неописуемый поток страстей и боли, создаваемых им же по собственной инициативе и стремлению осчастливить себя, прочувствовать то, как прекрасно быть тем, кто нарушает закон, кто ощущает отчаяние других, кто чувствует мурашки от понимая подхода к самой крайней точке, откуда никто тебя не скинет – ты тот, кто подводит к краю. О том, что именно брат внёс в мою жизнь, как испортил её и вживил кусочек себя. — Ужасно, — единственное, что сказал Кит. — Не так уж и страшно, если привыкнуть. — Я сам не понимал, почему говорю именно это. Я мог сказать всё, сидя рядом с ним и положив голову на дружеское плечо. — Родители тебя действительно не слушали? — Действительно. Иногда это казалось смешным. — Да и сейчас тоже. Незнание… может, в этом и есть радость? — Не представляю… — Кит подавлял злость и ненависть к тем, кого не знает. Получалось плохо. — И не надо. Портить себе жизнь. — Ваня… почему ты не?.. — Потому что не надо было. — С чего ты взял!? — он подавлял и крик непонимания. — Ты очень хороший человек и не должен страдать от чужих проблем. — Ты понимаешь, что теперь я чувствую себя намного хуже? — Да. — Но тебе ещё хуже… я отвратителен. Не смог увидеть… — Нет. Всё так, как и должно быть. Разве что ты не должен был узнать об этом. — Знаешь, я ведь тоже многое тебе не рассказываю… — Да. — А знаешь, что я подумал, когда впервые увидел тебя? На первое сентября седьмого класса? — Кит, я же не экстрасенс. — Ты только не обижайся. — Да как я могу? — «Он болен. Не физически». — Это было правдой. — И ты сбежал из дома? — А что ещё? Я и ключи выкинул. — Практично. — Ты сам себе должен перекрыть пути к отступлению. — В прошлый раз я вернулся, и ничего из этого не вышло. — Да, но… ты ничего не взял с собой. — Это было фатальной ошибкой. — Хотя, как знать. Если меня вдруг решат искать, то начали бы с элементарного. Кто где видел, что делал, куда мог податься из-за неимения больших ресурсов. Может, сейчас они подумают, что я ушёл на вечернюю прогулку? — Думаю, ты можешь провести у меня ночку или две. До того, как заявится полиция с допросом. — Хм… действительно. — Я не решался самостоятельно притеснять Кита. — Только никому не говори, что случилось и где я шляюсь. — Это без проблем. Вот блин… — Кит замер. — Что такое? — Да так… — Он было отвёл взгляд, но посмотрел на настенные часы. — Что? — Немного больше семи. — Я не уверен, что… — Сомнения заглушили всё. Я услышал, как металлическая дверь открылась и громко ударилась о стену. От звука зажал глаза. — Сколько это должно продолжаться!? — Невысокий женский голос принадлежал матери Кита. — Может быть, мне стоит об этом спрашивать? — Умеренно, но громко – его отец. Кит совсем потускнел, напрягся. Он не хотел слышать их распрей, не хотел видеть, как они губят друг друга. А здесь ещё и я как снег на голову… Да что не так с этим миром? — Прекрати! Ты и так всё прекрасно понимаешь! — Нет. Объясни, пожалуйста, о моя госпожа. Эти голоса не принадлежали любящей паре. В них много сарказма и яда, особенно боли для их сына. — Кит, я пойду. — Я легко коснулся его плеча. Он тут же вздрогнул, взглядом отвергая предложение, но я сумел немо уговорить его в правильности решения. Жаль, я раньше не понял этого, не узнал, не услышал из первых уст. Мы с Китом нисколько не отличаемся друг от друга – врём, чтобы не делать больно. — Совсем ни о чём не беспокоишься! — Прямо как ты! — Захохотал мужской голос, когда Кит вышел из своей комнаты. — Мама, папа, вы опять? — Никита? — Боже, женщина, у нас есть сын. Ты и об этом забыла? — пока он ехидно подкалывал жену, я проскользнул в коридор. Думаю, будет не очень хорошо, если они узнают, что об этом неприятном разговоре слышал некто вроде меня. И навряд ли в подобной ситуации они стали замечать мои вещи. — Никита, не мог бы ты выйти? — вежливо спросил его отец. — Нет, не могу, — наотрез отказался Кит, загораживая проход на кухню. Я полностью его видел, пока одевался. — Никита… — Может, хватит уже? Уже? Значит, это продолжается какое-то время. — Ты не понимаешь. — Голос его матери не казался слезливым. Я тихо открыл дверь, что никто не запер, и последний раз глянул на друга. Он мимолётно улыбнулся мне, желая удачи, а после вновь возвращаясь к бессмысленному диалогу, в котором я не должен выступать слушателем, а по сему прикрыл дверь и удалился. Странно – мы знаем людей, но ничего не знаем об их проблемах, что они скрывают в своих сердцах. Тогда получается, что мы совсем не знаем их? Если – да, то почему они продолжают возиться с нами, не щадя себя, желая помочь в наших проблемах? А если – нет, то почему не стараемся узнать их лучше? Зимний холод не знал ответа, как и я. Мне остаётся опираться на несуществующую трость и шагать, хромая и стараясь не поскользнуться на снегу, по которому детвора с радостью каталась. Трудно переживать всё это. Я уже не думаю о брате, лишь о том, что добавил Киту ненужных проблем, но я не мог держать это в себе. Я просто начал ломаться под грузом тяжести. Не то чтобы сводило спину, но голова начинала трещать нещадно. Я опять не знал, куда меня завела мелкая тропинка. То ли парк, то ли зона отдыха. Здесь почти всё покрыто снегом, не каждый фонарь удосуживался светить, а тёмное небо усиливало красоту пейзажа. Полагаю, и часа не прошло с того момента, когда я ушёл от Кита, но из-за зимних причуд казалось иначе – глубокая ночь, в которой я брожу больше пяти часов, сдавливала и нагнетала, а отсутствие каких-либо проезжающих машин создавало иллюзию единения и полного дзена. Холодного и морозящего. Для того, чтобы познать его, все пальцы конечностей должны окоченеть, а нос заливаться соплями, от которых не избавишься. Одеревенелое лицо приобретается в начале учения. Когда идти я не смог, просто упёрся на случайную лавку. Много звёзд, мало света. Много пустоты и один я. Трудность мышления и малость осознания правды жизни. — Я слишком мало знаю. — Мне ничто не мешало говорить вслух – вокруг ни души Мне так казалось. — Надо же, два неудачника в одном месте. Удача, неудача или тупое совпадение?