Мне (не) всё равно

POV Кита Никогда прежде не чувствовал подобной невесомости и свободы в квартире, где родители чаще стали браниться, ругаться и прессовать друг друга. Всё ясно – это сон. Мои сны, если я их вижу, слишком реалистичны: касаюсь предмета – отчётливо ощущаю холодный он или тёплый, твёрдый или мягкий; улавливаю запах – распознаю, чему он принадлежит; ощущаю вкус – понимаю горький или кислый, сладкий или солёный; и многое другое перенятое из реального мира переходит в мир сновидений, из которого самостоятельно выбраться не могу. О чём я? Я даже изменить ход вещей не могу, а, по сути, сон принадлежит мне, и я должен решать, как мне поступать, каким я буду – силачом или невидимкой, кандидатом наук или строительным инженером; но факты проходят мимо меня, я живу здесь, как и в реальности. Только тут я слабее, как эмоционально, так и физически. Это не то место, где я могу существовать. Моя комната. Ничуть не отличается от реальной. Ураган стоит на месте. Такой же незавершённый. Стеллаж, наполненный книгами. Каждая на месте. Фотография с Лерой. И с Ваней… её же нет. Открыв стеклянную дверцу, достал фото в простой рамке. Плоской, серой, ничем не выделяющейся, без каких-либо дополнений – прямо как Ваня. А сама фотография… Я никогда не распечатывал подобного – мы вместе так не снимались, он бы не стал соглашаться. Но, здесь он такой радостный и счастливый, а у меня перетянутая улыбка. Сам на себя не похож, а вот Ваня именно такой, каким я привык его видеть. Ничем ни озабоченный, ни лояльный, ни смутившийся, ни печальный, ни строгий, ни серьёзный – никакой. При этом он хранит в себе множество положительный качеств, что делают его «хорошим» и «добрым». Пусть он бывает нагловат, островат, нейтрален – он всегда остаётся таким же преданным человеком, хоть и не считает, что сильно привязан ко мне. Думать об этом мне нравится. Каждая клетка окрашивается в цвета сепии, приобретает свой ностальгический запах и неопрятный вид. В мгновение комната стирается, и остаётся белое ничто. Оно окружает меня, но не бьёт по глазам, как снег. Снимок остался в руках. Ни холодно, ни тепло. Значит, такая же температура, как у моего тела? Или я наконец-то перестал ощущать температуру, представленную в моих снах? — Ник? Это ведь ты, да? Ник… Голос прошлого. Он осязаем и вязок. Настолько добродушно говорят лишь дети, не познавшие мелкие печали жизни. Такие, как они, забываются в себе и чудятся открытыми и наивными. Дрожа, я сумел развернуться, зажимая фото так, будто от него зависит моя жизнь. Он стоял немного впереди. Те же короткие блондинистые волосы; блестящие и готовые в любой момент расплакаться глаза приятного янтарного оттенка; нетёмная загорелая кожа. Только… моего возраста. С такого расстояния не могу определить: выше он меня или ниже; но одно я знаю наперёд – он видит меня так же отчётливо, как и я его. Он настолько же реален во сне, как и любой предмет. Здесь он может жить. — Глеб… — его имя даётся с трудом. Не произнося его столько лет в реальности, я задумался о том, как правильно его произнести во сне. — Я так рад тебя видеть! Это всё ложь. Неправда. Её не существует. Я не должен поддаваться. — Правда? Он продолжал чистосердечно улыбаться мне, когда я не мог натянуть край рта. — Да, — его голос эхом раздавался в белом ничто. Ни громкий, ни тихий. Совсем не мальчишеский. — Я ведь заставил тебя поволноваться. — Он виновато опустил голову, не пряча глаза за чёлкой. Волноваться – слово неприятно бьёт по сердцу. — Но, я гляжу, ты справился. Пережил мою смерть. Эти слова ужасны, как и моё незнание. — Кстати, кто он? Лишь с этой фразой, я понял, что в моих руках нет того, что сейчас в руках Глеба. Словно трюк фокусника с пропадающем зайцем: там, где он есть, его нет. Глеб непринуждённо рассматривал фотографию. Янтарные глаза застыли на месте, но он не смотрел сквозь, он смотрел на него. Как странно, что я думаю о нём, как о реально существующем человеке. — Ваня. — Не вижу причин не отвечать собственной фантазии. — Он – твой друг? — Будто не знает или не хочет знать. — Он стал моей заменой, да? — Ничего подобного! — Не заметил, как сорвался. Я никогда не думал, что смогу кем-нибудь заменить Глеба, и Ваня не был его заменой. Он совершенно другой. Они абсолютно разные… — А почему нет? — Он поднял снимок над собой, рассматривая его снизу. — Тебе было больно, в этом нет ничего удивительного – ты решил спрятать грусть и печаль от потери одного друга в нахождении и опеке о другом. Всё нормально. Не так уж страшно. В месте, где нечем дышать, я потерял запас кислорода. По той же причине, не мог прервать его глупую речь, пока он не закончил её сам. — Не неси чепухи… Мой запас слов иссяк. — Чепуха? Ник, это не так. Ты знаешь это… Сон, что ничего не знает, ни о чём не может знать. — Нет. Чепуха. Пустая и полая, и какая-нибудь там ещё. Тебя нет. Уже нет. Я никогда не захочу пережить подобный день снова. Именно тот день, те часы, те краски. — Да, ты прав. Ни меня, ни воспоминаний обо мне. Ты же хочешь всё забыть? Забыть то, как мы счастливо проводили время, говоря о том, о чём и думать нельзя, делая то, до чего и другие не додумывались. Нас всегда называли оригиналами, креативными ребятами, хотя никто по-настоящему из наших одноклассников никогда не любил, но они любили делать такой вид. А нам хватало общества друг друга. Мы часто произносили одно и то же, а после одинаково смеялись, хотя смех у каждого был свой, не похожий на чей-либо. А помнишь нашу работу? Жаль, мы не завершили её… Работа, произведение искусства, задумка Глеба, его реализация – его желание. — А сейчас я был отодвинут даже не на задний план. Я просто оказался под землёй. — Слова, душащие сильнее, я не в состоянии остановить. — Ты решил забыть меня. Найти кого-то другого, за кем можно спрятаться. Эта замена… — Ваня – не замена… — я лишь мог шептать себе под нос слова, в которых выражал одну ненависть к собственному разуму, создающему нечто подобное. — Похоже, он счастлив, — сарказм, — как и ты. Я услышал, как стекло громко треснуло. Рамка. Однако мне казалось, будто треснуло что-то во мне. Ощутимо и остро. Ярко и болезненно. Отделяюще и невыносимо. — Прекрати! Ты… — захлёбываюсь собственными словами, — ты не понимаешь. Ничего не понимаешь! Я… я никогда не посмел тебя забыть, даже если бы захотел. Но я и не хотел… ты помог мне понять, что я не должен страшиться себя, не должен унижаться ради кого-то, должен быть личностью и должен быть счастливым. — Но я ничего подобного не делал, — его пальцы сильнее врезались в стекло, но не похоже, чтобы он испытывал хоть маленькую капельку боли. Его лицо не изменялось, держало лёгкую улыбку, в которой вспоминал наши деньки и… не хотел видеть того, с кем в реальности не встречался. — Ник, — его пустые и мёртвые глаза вновь обращены на меня, — ты ведь пытаешься ему помочь? Помочь? Есть такое, но я не делал чего-то значимого, чтобы изменить его. — Пытаешься. А мне нет… — Я тогда ни о чём не знал! — Почему я кричу? Зачем мне отговаривать самого себя? Зачем делать это… — Ты не говорил… — Но, даже если бы я знал, я не был в состоянии помочь ему. Дело не в деньгах, не в знании… — Но ты знал, что что-то не так. — Нет… Ложь это или правда? Я не понимаю. Не помню. Момент его смерти затмил слишком многое. Он украл всё. — Да, Ник. Да. Но знаешь, я не в обиде на тебя. Голос в моей голове творит немыслимое. Заставляет видеть мёртвого, измываясь над ним, и кричать про себя, убивая. Почему я не могу ничего изменить в собственных фантазиях? Точно, это не они, это то, что никогда не будет принадлежать мне. — Думаю, я даже не изменил отношение к тебе. Нечто связывающее меня с Ваней в этой реальности исчезло в белом ничто. С его пальцев капала кровь, от которой хотелось избавиться и смыть. Она оставалась крупными и разбитыми каплями на фоне ничего. Будто кто-то намеренно изменял её цвет, заставлял быть ярче. В реальности она такая же, ведь это всего лишь пальцы – там она чистая, яркая и без примесей, пригоняемой ежесекундно от дальнего уголка организма. Хочу уйти, провалиться, спрятаться, но могу лишь шагать назад неуверенными шажками. Я не боюсь человеческой крови. Я боюсь его крови. — Но почему, Ник? Почему это должно было случиться? Сколько бы я не пятился, он не казался дальше. — Я не хотел быть забытым, оставленным, но это произошло!.. А когда подходил он, я не мог сопротивляться страху, оцепенению и его давлению. — Я тоже не хотел этого. — Так почему ничего не сделал? Он оказался слишком близко, а на лице та же удручённая безнадёжность, с которой он проговаривал каждую фразу, слово, букву. От него не пахло ни мертвятиной, ни тем старым и знакомым запахом. Его будто не было. Его и так нет. — Почему!? Я онемел, когда он рявкнул так грозно и пугающе. Словно я действительно виноват в том, что произошло. Он зол. Зол на меня, будто я убил его. Зол, будто я – воплощение всех его страхов. Зол, будто я сумел забыть его. И сделал то, чего не должен был. — Нет, Глеб, нет… — и кроме этого, я ничего не мог произнести. Единственные позволенные мне слова в этой сцене глупости и опрометчивости. Нагнетания и раскаяния. Конечно, я считаю себя виноватым, но от меня тогда ничего не зависело. Я был никем – ребёнком, ни на что не способным и необдуманным. Я не смог бы помочь ему. Я ничего не сделал бы, даже если знал… — Ник, а мне бы хотелось исправить это. — Не говори… так. Я знал, он меня не слышит. Должно быть, и не видит. С такими-то глазами – призрака минувших дней. На его лице играла немая истерия, желающая поскорее развеяться, как прах на ветру. Каждая мышца была настолько напряжена, что и я мог ощутить. То, как он страдает в моём подсознании, так же, как и тогда, когда умирал. Нескоро и ужасно. Бледнея и заливаясь собственной кровью. Уходя от меня. Навсегда. — Ник. — Он грубо схватил за плечи, сжимая пальцы, что спивались слишком больно для обычного сна. — Не забывай меня… не подкупайся на чью-то наигранную искренность… не верь ему… — Ваня не лжёт. — Мне больно. — Не называй его имени. — Он давил на меня с большей силой. А я только прятал взгляд, смотря в белое ничто. — Не заставляй меня страдать больше. Не делай мне больно. Не думай о нём. Думай обо мне, смотри на меня. Смотри, как на живого. С произнесённой фразой что-то вынудило меня взглянуть на Глеба. Он хотел этого. Хотел быть живым и не игнорируемым. Хотел снова быть в том, настоящем, мире, словно понимал, что не существует где-то ещё, кроме моих кошмаров. Я бы тоже хотел этого. — Нет. — Я не могу ответить по-другому. Даже если это вновь ранит его, разобьёт чувства, прижмёт к земле – я обязан выстоять и не поддаться. — Ты себе не представляешь, как это жестоко. Глеб отпустил меня, а после попытался обнять, так и не обняв. Зависнув на одном месте, уткнувшись в плечо, он продолжал бормотать одно и то же до тех пор, пока я не услышал кашель и не почувствовал влагу. Это ведь она. Я не мог шевелиться, связанный собственным ведением. Но как-то сумел побороть это и оттолкнуть его от себя. На несколько шагов. Я начал покрываться испариной, и крупная капля пота скатилась с виска. Она. Дрожь била. Кровь, приливаемая к голове, разогревала тело, а его холодила плечо. Его кровь. — Ник… — глубокий голос проникал в сердце. Кровь продолжала вытекать из его рта, скатываясь потоком по подбородку, шее и груди. Она была тёмной, далеко не чёрной, но и неярко-красной. Как и тогда. Всё как тогда. — Не подходи. — Я боюсь прошлого. Я боюсь настоящего. Я боюсь того, что последует за ним. Я боюсь этого Глеба. — Пожалуйста, — я готов молить, разбивая колени ради того, чтобы ничего не случилось. Но этого не будет. — Прекрати это… — мой голос слезлив и невыносим. Я не хочу, чтобы Глеб был таким, чтобы в моей голове образ светлого друга превращался в нечто уродливое и лишённое здравой логики. — Ник, но я ничего не делал. Я продолжал медленно вертеть головой, не веря в происходящее. — Мне обидно. — Остановись уже… — И боль мне причиняешь ты. — Это не так! Это… это та болезнь. — Рукой махнуть не мог. — Эта не та болезнь. Эту болезнь я получил от тебя. Он разразился новым приступом кашля. Кровь, что вытекала из-под его руки, которой он закрывал рот, пошла с новой силой. Она пошла и из носа, продолжая стекать на пол, расширяя созданное пятно. Как настоящее. — Оставь меня! — Я хочу противиться, но могу лишь это. Я не могу сдвинуться с места – невидимые руки подсознания удерживают слишком сильно, у них полный контроль надо мной. — Не говори так… Ник, — чересчур умоляюще произнёс Глеб, почти захлёбываясь подступающей кровью. — Уйди! Ты… ты – всего лишь дурной сон! — я кричал изо всех сил – впервые получилось. Глеб замер в одной позе, будто я в него пулю пустил. Он не смотрел на руку, испачканную в собственной крови, а куда-то мимо. Не на меня, а в бесконечное белое пространство. Кровь нежидкой маленькой струёй вытекала из его рта, словно зависая в воздухе. Она продолжала громко капать. Кап. Кап. Кап. — Зачем ты это говоришь? — его голос был совсем пустым. Никаких эмоций: ни гнева, ни мольбы, ни радости, ни печали. — Ты ведь не хочешь этого? Да? Ник, скажи, что это так. Ведь это так, да? — Он, помешанный, с каждым вопросом делал шаг ко мне. Я же оставался на месте не в состоянии управлять своим телом. Проклятье. Я не хочу много чего… — Затем, что ты прошлое, которое не должно становиться таким… — Ясно. Ты думаешь только о своём нынешнем дружке. Ха-ха, а про меня решил забыть, ха-ха-ха, — ненастоящий и наигранный смех полный презрения. — Ник… — И не называй меня так. — Если бы это был настоящий ты… — Может быть, это ты прекратишь!? С ненавистными словами Глеб повалил меня на белую поверхность. Весь удар пришёлся на спину и лопатки. Будто об металл долбанули… Я прошипел от резкой, тупой боли, появившейся из ниоткуда – здесь её быть не должно. — Для тебя есть лишь я, — настоятельно проговорил он, хватая руками лицо и принуждая смотреть на него. Кровь шла и из ушей. — И должен быть только я. Понимаешь? — Нет. — Теперь эти слова его не задели – он их не слышал. — Хватит противиться, дорогой друг. — Его поведение в край изменилось, а лицо оставалось покрытым свежей, ещё не застывшей кровью. — Может, когда-то, давным-давно, я принадлежал тебе, но сейчас ты принадлежишь мне. — От него исходила одна пошлость. Это не тот человек, которого я знал. Краснея, но не от смущения, Глеб поцеловал меня. Не это должно происходить! Он продолжал шариться во рту, когда я пытался оттолкнуть его. Меня лишили сил и принудили подчиняться, чувствовать вкус крови, видеть перед собой ненасытные глаза, в которых плескалась обида и горечь, смешанные с первобытным желанием и двуличной натурой. Глеб проникал всё глубже, а я просто думал о том, как не забыть дышать от лицемерного поцелуя, принадлежавшего далеко не моему давнему другу… Все мысли испарились в тот момент, когда во рту прибавилось жидкости. Кровавой жидкости. Из него… Она наполнила меня. Я задержал дыхание, пытаясь спихнуть Глеба, бил его руками, ногами, только очень слабо. Он никак не реагировал на потуги, наслаждался принуждённым, неоконченным поцелуем, превращённым в кровавый коктейль. Слишком долгий, слишком отвратительный, не невинный, безумный… В глазах начало темнеть, Глеб отступать не собирался, а я окончательно потерял контроль и разом проглотил его кровь, проникающую в меня дальше. — Так-то лучше. — Он отстранился от меня, игриво облизываясь. Несколько кровинок упали на щёки. Почему его это так радует? Что в этом весёлого? Я не мог ответить – нервно глотал воздух, которого жутко не хватало. Он не остановится. — Ник, давай сделаем это, — никакого вопроса, тупое утверждение. «Это»? Что «это»? Пустит мне кровь, разбив череп? Думаю, в этот момент я смогу проснуться. Или он собирается заполнять меня своей кровью, пока я не лопну? Что за омерзительные мысли… А ведь существуют такие пытки – водой. Я прокашлялся, желая избавиться от металлического привкуса во рту. Он не пропадал. Кровь застыла в глотке. Прежде, чем я успел сообразить, Глеб положил руку на пах, сдавливая его. — Что ты делаешь!? — Ник, то самое. — С волнующей улыбкой он положил два пальца в мой рот, касаясь языка, крутясь вокруг него, но не проталкиваясь дальше. Он удовлетворённо вздохнул, слизывая с пальцев слюну, окрашивая их в красный. — Ты… не посмеешь… Я не могу таким образом осквернять память о друге. — Ник, это не тот мир, — он наклонился к уху, выдыхая леденящие слова. — Нет разницы!.. — Есть. Здесь я беспомощен, как новорождённый – без собственной воли и возможности двигаться, подчиняться себе и делать то, что хочу. Глеб… не он, а он… продолжал гладить мой член, делая левой рукой нечто другое. Задрав голову, я продолжал смотреть в белое ничто, не поддаваясь провокации. Я ничего не могу. Во сне. И никогда не мог. — Ну же, Ник, посмотри на меня, — нежно пропел он, поворачивая моё лицо в себе. — Не плачь, тебе будет приятно, да? — Он играет несуществующего друга. Пытается сыграть хорошего человека, но не так, как надо… Как мне этого надо было. Он давно оголил себя и часть меня, оставаясь таким же искусственным. Он хотел сделать это и сделал. Он медленно насаживался на член, краснея и начиная постанывать, а я входил в него, желая не слышать, не видеть, не чувствовать. Было жарко, очень, от обиды и злобы, ненависти, страха и скорби. Он обхватывал меня, намеренно сжимал, заставляя прочувствовать изнутри. Изгибался и говорил, как ему хорошо. Продолжал идиотничать и принижать меня, принуждая испытывать отвращение к самому себе. Он был радостен и пьян, будто это было тем, чего он хотел… Внезапно проснувшись, я рывком сел на кровать, откидывая одеяло. Весь мокрый, как простынь и пододеяльник. Волосы взмокли, с одного лица можно выдавить литр жидкости. Пот стекал по спине, напоминая о прошедшем сне. Об очередном кошмаре, в котором мне не место. В котором никому не место. Уже третий день подряд… нужно позвонить Семёну Сергеевичу. В момент я опомнился, вспоминая куда более значительные детали прошлого дня. — Ваня. — Как же я надеюсь, что с ним всё хорошо.