Мне (не) всё равно

У Вида вечно такой вид недоговорённости и усложнённости, что даже меня он стал накалять. «Думаю о чём-то, но не спрошу и не выскажу, а скрыть не могу» – примерно таким и кажется. Зато он без лишней принуждённости рассказал о том, что на студию они долго копили и, в конце концов, сумели позволить себе такую аппаратуру. Кто «они» так и не разъяснял, полагая, что Трофимов сделал это раньше. Я же небрежно выслушивал, забываясь и пропуская маленькие кусочки, комедийно-драматическую историю накопления капитала посредством уличной игры, за которую иногда их полицейские (и ранее звавшиеся милиционерами) гоняли, при том довольно спартански, после играли в захолустных клубах с давно забытыми названиями, экспериментировали с жанрами, выступая на определённых празднествах за невысокую сумму, а по сей день… Этого я не узнал, потому что Трофимова рассказ достал, и он приказал, естественно, заканчивать с никудышным делом. — Ну, диван тут раскладывается. — Вид перешёл к самому главному, по мнению Трофимова, и разложил диван. — Двое-то здесь легко поместятся. — Он казался сонным, оттого самому хотелось зевать и закрывать высыхающие глаза. — Обычно мы тут впятером умещаемся. — И как моё скудное воображение представить не может. Что-то на подобии тетриса? — Подушек нет, зато одеяла имеются. — Из длинного чёрного шкафа Вид достал два шерстяных пледа, и мне стало ещё жарче. Трофимовский шарф изрядно согрел. — В тесноте, да не в обиде, а по поводу времени… — Вид прикинул в голове пару чисел. — Думаю, на дня три – да, потом у нас снова запись. Парни ещё от нового года отойти не могут. — Ну и пойдёт. — И тут Трофимов ведёт себя как вождь. В этом есть скрытый или наружный смысл? — Хоть бы спасибо сказал. — Потом скажу. — А прозвучало так: «никогда не услышишь от меня подобных вещей». — Ща я кого-то выгоню… — Спасибо, — решился сказать я. Ведь не зря время своё трачу, которого относительно много. А Трофимову и это не понравилось, но я вне его юрисдикции. Или чего там? — Вот, учись, — стал напористее Вид. — Ну, а то мне оно надо. — Цыкнул. — Понадобится по крайней мере. — Учтивость Трофимову? Этот парень осознаёт какую ахинею несёт? Кажется, нет. Вид долго возиться не стал, поскольку посчитал, что о нужном рассказал. До этого он перепроверил всю аппаратуру, выключил, запер дверь и стал объяснять, что нам делать, отдав ключи. Эти Трофимов упускать и передавать мне не стал. — Свет выключите. Желательно, закройтесь изнутри, а я утром приду. И никому не отрывайте. — А то сюда каждый пидор заглядывать будет. Ага, я тебя понял, папочка, — настолько саркастично отозвался Трофимов, что Вид, казалось, сейчас передумает оставлять нас. — Неблагодарная ты тварь. — Но не выглядело так, будто это кого-то задевает. Оба стоят друг друга. — Спасибо за комплимент. — Доброжелательно улыбнулся Трофимов, не упуская шанса поглумиться. Мне следует держаться в стороне. — Да пожалуйста. Но, — Вид посмотрел на меня, — я надеюсь только на тебя. — Натянув шапку, он хотел добавить ещё слов, но, сказав «до утра», ушёл, исчезая за щёлкающей дверью. И к таким личностям я равнодушен. — Наконец-то свалил. — Вздохнул Трофимов, садясь на кожаный диван. В ответ я снял дотошный шарф и повесил на крючок. — И откуда это у тебя? — «У меня». Не укладывается в голове, что Трофимов обращается ко мне не как к объекту насмешек, а как к давнему знакомому, с которым видится ежедневно. — Неважно. — Да? Ну и хер. — Он откинул голову. — Сейчас спать будем? — А когда ещё? — Тогда я у стенки. — Да как хотите. — И свет ты выключаешь. — Уже понял. — Или он всё так же считает меня непроходимо тупым? Диван непонятно скрипел под Трофимовым, который накинул одеяло и разложился как следует, но оставляя половину мне. Запомнив расположение предметов, я опустил выключатель и очутился в черноте. Окна нет, плотная дверь не позволяет свету из коридора пробраться через необразованные щели. Полнейшая пустота, в которой нужно ориентироваться. Аккуратно ступая по полу и ловя рукой край дивана, я быстро лёг, не желая запнуться о рядом стоящий столик, куда положил очки. Картина не изменилась – такая же чёрная. Чёрная и отсутствующая, чем-то похожая на меня. Только размеренное и тихое, но уловимое дыхание Трофимова помогало вспомнить, что я не один и вообще нахожусь в каком-то месте. Я его не чувствовал, не видел, но слышал. Так необычно. В какой-то момент успел подумать, что в 6:50 вновь зазвучит мобильный с приятной для меня песней, который отключить в этот раз не смогу, и он будет продолжать наигрывать одну и ту же песню. Очень долго, а никто его не тронет. И не услышит где-то на дне школьной сумки с тетрадями и учебниками, оставленной в коридоре… Я не мог заснуть даже после столь дерьмового и утомляющего дня. Я уже не понимал держу ли веки открытыми или закрытыми – перед глазами ничего не изменялось. Комнатка иногда казалась до безумия огромной, без границ, как и чересчур миниатюрной, превращаясь в коробочку для подарка. — Не спишь? — Чистый голос Трофимова. До произнесённого вопроса, я был спокоен и уверен, что он давно заснул, поэтому могу тихо отлёживаться на боку, отвернувшись от него. Если сейчас не отвечу, то он подумает, что сплю, так что мне надо неподвижно лежать и дышать как прежде… Стоило задуматься, как я перенял эту функцию и стал самостоятельно удерживать ровное дыхание. Я не громко дышу? Это дыхание ничем не отличается от обыкновенного, контролируемого одним мозгом? Или отличается? Мне достаточно молчать, не отвечать. Это я сумею сделать. — Эй. — Диван скрипнул, и рука Трофимова легла на плечо. Не сжимая, просто касаясь. — Не игнорируй. — Ему реально есть разница игнорю я его или нет? В чём дело-то? Что изменилось за мизерное время? Точно не характер. Не его. — Отстань, — прошептал я, не желая нарушать мёртвую тишину чёрной коробки, в которой ничего нет. Никого. Ни единой души. Он не ответил, схватил сильнее, опуская на спину и прижимая к дивану. По сути, я должен видеть его, но ничего. Будто материальное ничего трогает меня, удерживает. Неприятно, будто ослеп – всё происходит без моего ведома, а я и не вижу… Замер, когда голова Трофимова легла на моё плечо, а грудь на мою, ощущая каждый его вздох и выдох, прохладное дыхание, падающее на шею, и ровное биение сердца. Он чересчур близко ко мне, я чересчур хорошо чувствую его. Он слишком упирается и давит на меня. — Почему ты сделал это? — Его голос не изменился. — Ч-что? — Сбежал. — А что мне ещё делать? — Обратиться в полицию, например. — Ты – дебил?.. мне никто не поверит. И что я им сказал бы? — Как есть. По делу. По существу. По действительности. Факты. Просто то, что было. — Я не смог бы. — Почему? — А ты бы смог? — Не знаю. — Вот и я не знаю… Зачем кому-то вообще рассказывать? Кто-то должен знать? И тем более, я… я по собственной воле согласился. У меня нет аргументов. Теперь нет. Всё пошло прахом из-за меня же. Я виноват, я сотворил очередную глупость. Сколько их будет? И они вечно будут повторяться? Вечно буду вне игры? Проигравшим? Выкинутым? Оставленным за границей? — Почему не поверят? — Он решил вернуться к вопросу выше. — Потому что мне никто не верит. — Кроме Кита, безусловно. Он – не они, он на моей стороне… он верит мне, в меня. — С чего бы? — А ты веришь в то… что сказал Жданов? — Я верю в твою реакцию. Постыдно. Я сбежал. Люди всегда убегают от правды, потому что боятся её. Её смысла, то, что она скрывает за их спинами, то, какими страшными последствиями она может отразиться на их великолепной жизни. Правда – зачастую сплошная чернота человеческой души, в которой кроется настолько заветные вещи, что лучшему другу о них рассказать нельзя. Никому нельзя, но кто-то как-то выясняет и использует по собственному усмотрению. — А ты почему сбежал? — Потому что понял, что в том месте, где я живу, мне не место. Сраная тавтология, но так и есть. Я им не нужен, так какой прок оставаться с ними? — С родителями? — Да. Достали. — Каждое слово тяжело давило на грудь. — Они сами виноваты, но почему-то считают, что дело во мне. — Может, дело и, правда, в тебе? — «Ты ведь тот ещё урод». — Может. Только я так не считаю. Его сухое дыхание не останавливалось и налегало на кожу. Cлова не были громкими и не губили слух, но Трофимов не говорил шёпотом. Мы оба говорили в меру. Никакого эха, боли в ушах, лишь мысленное убийство. Проснулся тогда, когда до ушей донёсся замысловатый дверной пароль, настукиваемый не в первый раз. В комнате так же темно, без света, так что не сразу сообразил, что открыл глаза. Пришлось с себя Трофимова спихнуть, вспоминая предсонное происшествие. И что это было? Пароль простучали третий раз, и я слез с дивана, находя очки и ударяясь ногой о низкий стеклянный столик. Блять! Надоумились же его сюда впихнуть! Чёрт, уже за Трофимовым повторяю… всё плохо, очень плохо. Нащупав выключатель, озарил комнату белым светом, перед этим цепляясь ногой за подлокотник дивана. — Чё за хуйня? — сонно мямлил Трофимов, переворачиваясь и закрываясь одеялом с головой, прячась от света. Не отвечая, накинул его шарф, прокрутил ключ в замке и открыл дверь. Это было ожидаемо – Вид. Краснощёкий, замёрзший, стучащий зубами и трясущийся, как осенний листик на иссохшей ветке. В руках шелестела пара пакетов. — До-оброе утро… — растянул я, поглаживая ушибленные конечности и зевая. Какой же я помятый. Стоять почти не могу. — У-уже д-давно день, — Вид громко вдыхал тёплый воздух закрытого помещения. — Здесь всегда ночь. — Трофимов махнул рукой, переворачиваясь на другой бок. — А тебе лишь бы подрыхнуть? — Захлопнись… Вид поставил пакеты на стол, а сам разделся. Снова в чёрном. Возникает вопрос: у него есть одежда другого цвета? Или это его осознанное цветовое предпочтение? — Если нужно, то за поворотом и двумя дверьми есть туалет, — более или менее дружелюбно отнёсся Вид. Всё пытается что-то сделать против своей необъективной враждебности ко мне? — Ага. — Я сильно кивнул головой, и меня потянуло вниз. На пол. Вовремя поставив ногу, я удержался, широко открывая глаза и подумывая о том, что следует освежиться. За поворотом и парами дверей обнаружил мужской туалет с типичным графическим человечком на синем фоне. Я умылся холодной водой, с привычки на полную открывая кран. Ледяная вода текла по рукам, просачиваясь в отверстие раковины. Как можно больше вобрав её, ополоснул лицо несколько раз, попутно заглатывая жидкость, что бодрила и трезвила от крепкого сна. По пути назад сумел потеряться, но по необычным картинам, висевшим везде, нашёл обратную дорогу. На столике стояло три порции китайской еды и сок с пластиковыми стаканчиками. Трофимов продолжал зевать, сидя на диване и запрокинув голову, не обращая на меня внимания. — Как я понял, у вас вообще ни гроша? — предположил Вид, сидя напротив нас на низком стульчике. Откуда он его достал? Эта комната по истине необъятна. — Ага, — без запала я ответил вместе с Трофимовым. — Я не спрашивал у Тимура. — Вид глядел то на Трофимова, то на меня. Кукушкины глаза. — Но чего из домов посбегали? — Он, как взрослый, ухмылялся, полагаясь на нашу неустоявшуюся психику и неадекватную реакцию на происходящее в жизни, типа новостей и сокращении карманного бюджета, домашнего ареста и запрета на клубные вечеринки. Так только и смотрел. — Семейные проблемы, — решив обобщить свою проблему, я вновь выпалил то же самое, что и одноклассник. Какого?.. Его это, как и меня, не особо радовало. — Ха-ха-ха! — Засмеялся старшой. — Вы вместе решили сбежать? — Нет! — Трофимов пихнул меня за то, что вышла та же самая фигня. А я подумывал о том, что стоило притаранить с собой воду и окатить его, чтобы окончательно проснулся и не залипал на меня. — Ничего себе у вас синхронизация. — Порадовался Вид и отвлёкся, когда зазвучала электронная мелодия. — Блин, уже кому-то нужен? — Он посмотрел на телефон, понимая, что предстоит долгий разговор. — Вы ешьте, не стесняйтесь. И это я не тебе, — заранее оборвал фразу Трофимова Вид, вставая с места. — Залов. Слушаю. — Вышел. — Ты его хорошо знаешь? — Его-то? Ну, года-таки два-три, а что? — Он себе вены резал? — Подобная мысль пришла тогда, когда я снова увидел бинты на руках. Не просто же так носит? Почему бы не допустить такого варианта? — Чё? — Трофимов заржал, будто я пошутил. — Конечно, нет. Это его прикол. Мода, если хочешь так. Все уже привыкли. Вечно с этими тряпками носится, и никто таких тупых вопросов не задаёт. Вены резал, ага. — Он продолжил смеяться. — Но без бинтов ты его не видел? — Сразу замер. — И что? — И то, что ты сам нифига не знаешь, — отпив апельсинового сока, заявил я. У каждого свои секреты, и каждый хочет, чтобы их никто не прознал. Нарочно. Конечно, и я могу ошибаться. — С чего взял? — Его это реально задело? — Так ты же не знаешь, а он может спокойно отмазываться, дабы окружающие ничего нароком не подумали. — Как этими палочками работать? — Бред. Он не такой. — Ты уверен? — И смотря на палочки, я думал о Жданове. А кто же знал… — Уверен конечно же. — Не походило. Сказать и огорчить вождя или промолчать? — Тогда спроси у него об этом. — С каких пор я такой настойчивый? Что и кому пытаюсь доказать в этом диалоге? — Зачем? — Если это окажется неправдой, то тебе терять нечего, а если наоборот – новый факт о друге. — Никак не могу уцепить мясо. — Посмотрим. — Он так просто принимает вызовы. Тоже легко покупается на слабо. Трофимов стал значительно раздражительней. Отложил еду и напиток в сторону и стал поглядывать на дверь – задело. Не думал. И, не зная, как правильно держать палочки, воткнул в мясо и прожевал первый кусочек, ощущая перец и соль, которых было в достатке, но не переизбытке. Остро, вкусно, но жирно. Хотя, сытно и хочется попробовать ещё кусочек. — Да неужто отпустил, — с облегчением пропел Вид, заходя обратно и вытирая со лба несуществующий пот. Мгновенно переглянувшись с Трофимовым, я дал старт. — Давид, — неожиданно по имени обратился к нему Трофимов, — ты себе вены резал? — Что? — Он остановился на одном месте, удивлённо хлопая тёмными ресницами и переваривая внезапный вопрос. — Что с тобой, ты заболел? Ночь холодная была? — Вид легко сел на стул, думая начать смеяться. — Незачем мне это. — И правда. — к Трофимову вернулось былое величие, — зачем подобной хернёй страдать такому пиздюку как ты. — Он взял тарелку и палочки. — Вот обижусь же, и никакого тебе радушия. — Конечно. Дружно засмеялись. Вид понял, что идея с вопросом была моей, потому что Трофимову думать о таком не надо. Когда карие глаза обратились ко мне и замерли на одну-единственную секунду, уже понял я, что он соврал. Все врут. И это нормально.