Мне (не) всё равно

Проснулся оттого, что услышал ужасный скрежещущий, тянущийся звук. Скрипка в руках дилетанта, то есть Трофимова. — Ты убиваешь всё прекрасное в музыке, — тихо просипел я. Голос сел. — А до этого ты не слышал, какая оргия творилась? — Он ухмыльнулся, небрежно держа в руках инструмент. — Видимо, нет. Приподнялся на локтях. Отлежал щёку и голову в общем. Одеялом меня одарили, и не зря. Окошко открыто. Подувает прохладный ветерок, а на улице уже стемнело. Сколько я проспал? — Небось и на этом играть умеешь? — Спросил Трофимов куда-то в сторону, поднастраиваясь начать очередную оргию. Он даже удержать скрипку в одном положении не может. — А эту херь как правильно держать? — Правая рука странно закрутилась. — Смычок. — А? — Эта «херь» смычком называется, — поправил Трофимова, не в состоянии нормально сфокусироваться на нём. Да я же в очках заснул. — А. Ну и похеру, не самое важное, что следует знать в жизни. — Ещё меня тупым называл… — После этих слов он отложил инструмент и почему-то недовольно взирал на меня. — Ты всё будешь напоминать мне об этом? И ещё раз: почему его это так волнует? — Конечно. — Меня тебя, чё, зацеловать надо? — Слова отрезвили. Я тогда, не подумав, ляпнул. — Да хоть обцелуйся, но меня не трогай. Сейчас надо ото всех на расстоянии держаться. Во имя здоровья и того, что осталось во мне не тронутым. Если такое действительно осталось. — Запросто, — выдохнул он. — На. — Протянул мне скрипку и «херь». — Чё? — Сыграй, — расприказывался. — Не буду. — Ну и хер с тобой. — Что же его реально огорчает? — Сам сыграю. — Не смей. — Быстро свернул плед и кинул в Трофимова. На полпути тот развернулся, но всё равно накрыл его с головой. — Ну охуеть. — Он скинул плед. — А теперь давай серьёзно. — Его взгляд изменился. — Серьёзно? — Как вообще можно быть серьёзным, когда в твоей голове куча мала, а пятьдесят процентов мала – маты? Хотя на счёт других пятидесяти и цензурной лексики я сомневаюсь не меньше. — Я про этот побег. — Трофимов запрокинул голову. — Считал, сколько дней уже прошло? И правда, сколько? — Ну, — встретились мы вечером вторника, тогда же пошли к Виду. Среду провели у него, и тогда же я мог быть оставленным с голой задницей на морозе. И получается, что уже четверг, — почти три дня. — Трофимов медленно кивнул, соглашаясь со мной и ожидая чего-то ещё. Три дня. Не так уж и много. Тогда, всего лишь три дня. — Не врубаешься. — Нет. — Если человек три дня не объявлялся, то можно смело подавать заявление о пропаже. — Обязательно три? — Нет, но зачастую так. Мол, теперь мы точно уверенны, что он пропал. — Трофимов, видимо, имел представление о чём говорит. Но предкам нет дела до того дома я или вне. Они и не заметили небось. Вот только… — Левин, сделал бы рожу попроще. Чё, осознал в какой жопе? — впервые я услышал знакомый издевательский тон. — Знаешь, моим предкам это безразлично. Они только рады избавиться от меня, как и я от них. Но проблема в том, что брату не всё равно, а значит, автоматически и им. Он надоумит их это сделать… — Твою ж мать. Вот в чём дело. В моём брате. Дело всегда в нём. Всё сводится к нему и идёт от него. Как я говорил, он – ключевое звено в нашей дрянной семейке. От этого ещё хуже. — Ты говорил, что тебе не поверят. В первую очередь ты же родителей имел в виду? — Предпочёл не отвечать, но фырканье под нос само дало ответ. — А сейчас выдаёшь это. Что у вас вообще за отношения? А у самого-то? — Тебе какое дело? Разве из всей моей прекрасной семейки тебя не должен беспокоить только мой брат? — Надо же, «мой», блять. — Полагаю, должен. — Это что за секундная улыбочка влюблённый бабочки? Или показалось? — Ну и? У него большой? — «Большой» что?.. — лишь во время произнесения до меня, о чём Трофимов спросил, о том, о чём вспоминать не хочу… Но я вспомнил: то, как этот урод трогал меня, говорил тупые слова, от которых приятней не становилось, те прикосновения, что, кажется, я только-только почувствовал. Словно он продолжает держаться рядом со мной, тянуть за волосы, горячо дышать, трахать… — Поэтому лучше так не делай. Сам же нарываешься. — Спасибо за совет, — выплюнул я и снова улёгся, отворачиваясь от него. Спасибо и за то, что я опять начал думать об этом. — Но слышать, ты меня всё равно слышишь. Вторая наша проблема – отсутствие денег. — И всякие возможности их получения. — Ни совершеннолетия, ни паспорта. — Что сказал? — Ничего, — продолжал бурчать я, не надувая щёк. Сам я виноват. Согласен. — Но я могу сделать так, — его голос чётко произнёс над ухом, не сбавляя громкости. — Свали. — Несмотря махнул рукой, отпихивая нежеланного человека в окружении. — Но у меня есть идея. — По поводу чего именно? — Насчёт получения бабок. — Попрошайничество? — Стоп, для этого же придётся выбраться на улицу, а мы как бы пропавшие без вести. — Почти угадал. Уличное музыканство. — Ты ёбнулся? — Не удержался я и опять поднялся, смотря идиоту в глаза. — Не больше тебя, — достойно подметил Трофимов, поднося пальцы к подбородку. — Ты же сам первым пунктом отметил, что мы типа в розыске. Или я что-то попутал? — Да, но тех самых трёх суток ещё не прошло. — Ты предлагаешь попалиться перед толпой? А что, если твои предки уже отнесли заявление? Полагаю, ты им не настолько безразличен, как я своим, — скоро предложил я, прокручивая в голове тот диалог. Он сбежал потому, что его родители считали его виноватым в чём-то. Наверняка, эта причина более внятная, чем моя – второй сын не так хорош как первый. Трофимов просто смотрел на меня, немного озадаченно, но с запутанностью. Словно и он не всего понимает. Или не хочет принимать того, что понял. Ограждается от этого? Пытается забыть? — Разницы нет: что будем сейчас, что потом. — Слова про родителей он решил пропустить с грузным вздохом. — Когда-нибудь на свет выйти придёться. Пусть это будет сегодня. — Сегодня!? Чё за хрень? Даже с твоим потрясающим предложением, у нас нифига нет! Или ты не заметил? — Ваще-т на тебе очки. — Он ещё раз продемонстрировал мне скрипку. Чтобы я лучше её разглядел, подсунул в руки. — И типа я зажигать соло буду? — Скрипка-то в плачевном состоянии. Покарёбанная, местами кусочков не хватало, а это может испортить звук. Струны никогда, либо же очень давно, не меняли, да и смычок в плохом состоянии. Даже я могу на ней без труда отвратительно сыграть. Её, что, кто-то разбить хотел? — Почему? Я петь могу. Ты подаёшь инструменталку, а я слова. — Ха, подумаешь, фигня-то какая, — с ярко-выраженным сарказмом ответил я. — Дебил, да? Ничего так просто не делает!.. — Тихо-тихо-тихо, — начал шушукать он, стараясь закрыть мне рот. — Дослушай до конца. — Когда ты обзовёшь меня как-нибудь ещё? — Да, а потом горло этим смычком перережу. Концовку ты услышал, а теперь то, что было посередине. Достаточно выбрать пару композиций, — айда как заговорил, — прийти в людное место и отыграть там. Эти ребята будут платить за всё, даже за то, чтобы ты заткнулся. — Так, значит, нужна дерьмовая игра? Сам бы и играл. — Правда, всё, полученное, будет мелочью, но нужно заявить о себе, как о музыкальных попрошайках. — А потом привлечь мусоров, чтобы нас упекли подальше. — Съебаться всегда можно. Не париться же из-за этого. Господи, из-за чего же тогда париться? Не представляю. — Понимаешь? Всё довольно просто. — Нихрена, — парировал я, собираясь с аргументами на выступление. — Во-первых: на улице минусовая температура, мои пальцы отмёрзнут быстрее, чем я начну играть. — Пф, только в этом проблема? Я тебе одолжу свои перчатки, — как ни в чём не бывало сказал Трофимов. — Обычные не подойдут, — предпочитаю чувствовать инструмент. — Так у меня без пальцев которые. И зачем такие покупать? Но, может, они сойдут. — Тогда вторая причина – из всего множества песен на этом свете, что именно ты собираешь петь? И тем более, я должен знать, как это проигрывается. Не с бухты-барахты же. — Значит, умеешь всё-таки, — прошептал он. — Я думаю, мы сойдёмся во вкусах, и не будет проблем. Конечно же! Особенно как вкусы в школе у нас разнились, и всё это вылилось в насмешки надо мной. — Я, блять, уже знаю, о чём ты думаешь, — кисло произнёс Троф, строя такое же лицо. — «Skillet – Comatose» можешь исполнить? — Он кивнул на скрипку. — Да. — Если я правильно припоминаю мелодию. — Ну вот, потом с другими определимся. У тебя есть ещё претензии? — Где мы будем выступать? Нужно такое место, где людей много. — Коли хочешь на этом зарабатывать, нужно опираться на количество. — Над этим я думаю в данный момент. — Да ладно… Что на счёт площадки? Действительно нелегко. Потребуется такая улица, где народу много, но при этом чтобы он не застаивался и всё время сменялся. Кто-то может запомнить, а потом и выдать нас, если интересуется пропавшими без вести. — Кажется, есть на примете. — Ну давай… — Ни в чём нельзя быть уверенным. — На Леонтьева есть бульвар. Там людей обычно немного, но если что-то происходит, человечки отовсюду сбегаются. Тип слив. — Идеальное сравнение. — Не подойдёт? — Может, я не разбираюсь… — И, похоже, ты уже согласился на эту авантюру. А что ещё делать? Попросили у Тохи компьютер, сверились по карте города. Идти прилично. Я столько раз надумал отказаться, что думать в принципе о не уголовном деянии стало тошно. Не представляю, как мы выступать будем. Нашли ещё четыре песни, которые можно было бы попробовать. Естественно, а поговорка про первый блин комом только к блинам относится. Как у нас вообще выйти что-то может, если мы не репетировали? А как же пресловутая синхронизация? или Трофимов рассчитывает подстраиваться под меня? Главное, чтобы не я под него. Кстати Тоха поддержала Трофимова и его выбор места. При всём том липовом негативе, что она испытывает к нему, она чересчур рада его решениям. Или это нормально, что Тоха на его стороне? — Лан, пацаны, удачи вам. — Отсалютировала она, провожая нас. Лучше бы образумила. Она же старше. — Не просрите шанс! Зимний вечер не был бы зимним без привычного холода. Но сегодня погода мягкая, и кажется, что тепло. Тихого ветерка нет, небо затянуто облаками, поэтому-то и приобрело серо-сиреневый оттенок. Возможно, будет снег. Ещё снег… ещё проблемы в свободном передвижении, ещё скользкие дороги, ещё одни свежие следы. Вышли в районе семи вечера. Хотелось смотреть на дорогу, чтобы потом не заплутать, но я и замечать не успевал, как смотрел себе под ноги, сутулясь и сильно наклоняя голову. Спина немного побаливала от твёрдого кейса, к которому кто-то додумался пришить ремень, чтобы носит как сумку. Мы часто шли по прямой, иногда сворачивая на углах, и последним препятствием стала лестница, ведущая вверх, а потом вниз, помогающая преодолеть автостраду. Подъём тяжёлый, спуск не легче, а людей много. Остановки, дешёвые магазины, фонари, ярко-красные вывески названий, забегаловки средней степени. Пройдя под восьмёркой дороги, Трофимов остановился напротив кофейни с английским названием. — Думаю, пойдёт. — Он посмотрел на меня. — Да? — не знал, что ещё спросить, поднимая взгляд на проходящих людей, которые не мыслили задумываться обо мне. Живот вскрутило. Уже нервничаю? — Да, — убедительно. — Уже замёрз? Дрожь от холода была, но не сильная. — Почти. — Трофимов протянул перчатки. — Тогда раскладывайся. — Не люблю, когда приказывают. — Только я этим буду заниматься? — Левин, в чём проблема? — А ты не видишь? Что, просто взять и разложиться? — Именно, — грубо произнёс он. — Сколько проблем из-за хери всякой. — Трофимов неожиданно взялся за ремень кейса и снял его с меня, перекидывая через голову. Небрежно открыв и достав инструмент, он всучил его мне, бросая раскрытый футляр на снег. — Можно начинать, — с улыбкой сказал Трофимов. Мне не ужиться с этим парнем. Не с его подходом к проблемам и их пониманию, решению и наглому стиля вождя. Таков стиль вождя, но не мой. Только за секунду пришло понимание того, что за нас начинают цепляться проплывающие взгляды. Взгляды заинтересованных хищников, ожидающих дальнейшего развития сцены. Как тогда, в классе. Я чувствую их, не видя и не обращая внимания. Я просто знаю, что они вцепились в меня. Кто слабо, а кто слишком сильно, но все одинаково противно. Они как он, а он всегда смотрел с вожделением и желанием на продолжение, дальнейшую буйную сказку, составленную им без детальной продумки, но с горячим хотением. Так скользко и привычно до осточертения… Мне действительно это осточертело. — Да пожалуйста. — Натянув его перчатки и зафиксировав их, взял скрипку и начал отсчёт, закрыв глаза. Не буду представлять того, что они не смотрят на меня, не буду возбуждать ложные надежды на просветление, очищение и освобождение. Я никогда не стану свободным, я всегда буду помнить об этом, буду ненавидеть его и себя, и тех кто будет попадаться под горячую руку, от неумения контролировать себя. В мире каждое действие – результат неумения. Не слышав тишину или напряжённого молчания, а только гул от толпы прохожих и стоячих незнакомцев, рев машин и визг их шин, далёкое гудение и ор матом, скрежет снега и собственное сердцебиение, я вобрал в лёгкие столько воздуха сколько мог, позволяя ему колоть изнутри и замораживать. Это был ноль без единицы и двойки. Резкое хождение смычка вперёд-назад свершалось автоматически и без моих внутренних мышлений, лёгкой паники и боязни допустить ошибку. Здесь смотрят не на ошибку. Без второй скрипки звучит блекло и, должно быть, тихо, но определить я не мог, поэтому перешёл к другой роли. Не обрывчатой, а более плавной и протяжной. Вроде бы всё то же самое, но совершенно иное. Звук, движение руки и зажимы пальцев, реакции незнакомцев, яркие взгляды и редкое «давай послушаем». Их зрительная хватка усилилась и качественно, и количественно. Я выдержу, отыграю до конца. Я смогу сделать это… Играй и чувствуй. Играй и дыши. Играй и живи. Пришло время сменить плавность на твёрдость и чёткость, более громкую, упрямую и дерзкую. Несколько самоуверенную, но говорящую о себе. Мысленно подключил к ней жёсткую электрогитару и глубокие удары барабанов, что полностью перекрыли восприятие собственной музыки. Я её не слышал, слышал воспроизведённые в голове кусочки песни оригинала. Но они пропали в тот момент, когда я услышал его: — I hate feeling like this, — голос Трофимова мягче, чем у солиста «Скиллета», но не хуже по вокальности. У него действительно есть голос. — I'm so tired of trying to fight this. — Когда я открыл глаза, звуки пианино пропали, и мне пришлось встретиться с серо-голубыми глазами, что кажется только-только взглянули на меня. — I'm asleep and all I dream of. — Он смотрел на меня, но его губы двигались, как и мои руки, независимо от хозяина. Так происходит, когда обычное действие становится приемлемо-нормальным, оно запоминается и с лёгкостью воспроизводится. Когда-то это занимало много сил, но со временем и запоминанием приобрело характер само собой разумеющегося. — Is waking to you. Людей вокруг собиралась больше, и я понимал, что должен посмотреть на них, хоть разок, как это сделал Трофимов. Он пел для них или притворялся. Но он смотрел на незнакомцев, как на достойных зрителей и слушателей, не думая о том, кем они могут быть на работе или в семье. Голос не дрожал, будто он находился в тёплом помещении на записи, сам Трофимов не боялся, но не боялся и я. Мне не страшно, я просто не могу заставить себя посмотреть на них… — Comatose... — медленно, почти так же, как в самой песне, — I'll never wake up without an overdose, — слишком долгая задержка, — Of you! Он запоздал, но именно тогда ещё раз взглянул на меня, убеждая посмотреть на маленькую толпу. Я поддался, продолжая своё дело. О ком думал Трофимов, когда пел? Точно не о Боге. Такие не верят в Него – они закалённые атеисты.

Oh, how I adore you Waking up to you never felt so real Oh, how I thirst for you Waking up to you never felt so real

Кого же может обожать Трофимов? кого может возжелать? о ком может думать, не останавливаясь?.. …о моём брате. А может, и нет.