Мне (не) всё равно

Юля и Гера не показались плохими, казалось, что такими они в принципе быть не могут. Но это было мимолётное знакомство, без продолжения. Постараюсь его не допустить. Как-нибудь. Жданова я тоже не знал, не знаю их. Думаю, мне действительно стоит больше остерегаться людей. Всех. Кроме Кита, конечно же. Скорее это даже его методика. А то мне не хватало собственных сомнений, каждое видимо, скорее всего, вроде как, может быть – кажется, я использую их сознательно, чтобы не говорить про кого-то на сто процентов уверенности, которой не хватает и на двадцать пять. Одёрнул себя, одумался. Брат. Вот о ком я думаю на все проценты, существующие и нет. Или почти. Я не знаю, чем он занимается, в чём заключается специальность, которую выбрал, я лишь знаю то, как он относится ко мне и чего хочет получить, как получить… знал бы я так уроки, был, пожалуй, звездой. А так я – безмозглая звезда с оторванным конечностями, что не желают отрастать, потому что знают, что оторвут снова. Это одинаково больно и унизительно. Морская звезда на дне водоёма, без поддержки не живущая вне его. Мелкое и незначительное создание, прячущееся ото всех, бегущее от каждого. Ничтожество. Вроде бы, я неплохо провёл время с ребятами, но всё равно не хватало того общения с Китом, когда холодного, когда резкого, но такое было только с ним. Он знал меня таким, каким я был, и я себе таким нравился. Что имел в виду Жданов, говоря, что я могу быть лучше? Он не договорил? Лучше сломлен, унижен, втоптан? Лучше предоставлен самому себе, лучше ненавидящий брата? Что? Что он хотел сказать? Блин. Только сейчас понял, что был вопрос, касающийся меня, но я совсем забыл про него. Почему он сделал это? У него была информация, он мог использовать её, чтобы шантажировать меня, а я, думаю, согласился. Потому что не хотел бы, чтобы её услышал Кит. Жданов мог бы попросить, не знаю, денег или покорного раба; что обычно просят? Но он взял и выдал сведения. Просто так, за бесплатно. Или я знаю ответ? Он хотел так поступить, хотел увидеть мою реакцию, мой страх. Точно, я же сравнивал его с братом. Тупо, так тупо… я такой идиот. С которым ничего хорошего не происходит. Ущербный. Ком, засевший в груди, рос вместе с ненавистью, что я так старательно подавлял, со страхом и риском, оказавшихся сильнее гнева, с обманом, который появлялся везде, где я скрывал настоящего себя, которого толком не знал. Или знал. Я всё ещё не могу определиться и понять, кто я есть (кроме беглеца, обманщика и переигрывающей жертвы). Ребёнок? Пожалуй. Ошибка? Почти что. Ненужная вещь? Очень похоже. Я могу перебирать до бесконечности, у которой будет конец, что меня не обрадует. Даже начало ужасно. Моё начало фатально. Оно и не начало. Куда идти дальше, я представлял, но не знал, как много знакомых могу встретить по пути. Тех же учителей, одноклассников, родителей – всех, кого бы я не хотел видеть. Небо скрыли серые облака, снежные тучки. На улице светло, но не тепло. Снега не будет? Не печалит – следов оставлять не буду; не радует – и так нечему радоваться. Под водой давление сильнее, особенно на дне. Я пожелал уйти от проезжающих и шумящих машин, говорливых встречных людей, и ушёл. К маленькой речке, протекающей в городе. Не в центре, где-то на боку, если можно так говорить о городе. Оказавшись достаточно близко, я почувствовал холодный ветер, от которого в центре нет следа. Вода, как и прежде, не скована льдом, медленно течёт и умудряется журчать. На берегу много снега, который никто не трогал с первого появления, только добавляли. Весь снег с дорог, площадей, прохожих частей оказался здесь, и против людей не было. Для меня это выдавалось в больший холод под ногами. Мёрзнуть так полностью. Без труда привыкнув к наинизшей температуре, я прогуливался вдоль берега, надеясь всё же вернуться назад. Тропинка прямая, так что даже я справлюсь. И никаких людей. Вроде суббота, а на шашлыки зимним днём никто не выехал. Замечательно, меня ещё никто не приметит. А чтобы раньше так, нет? Господи. Вздыхаю и ощущаю собственное холодное дыхание. Тяжёлое и вязкое. Не могу понять, холод больше трезвит или клонит в сон? И то, и другое. Пройдя так много, как мог, остановился, взирая на противоположный белый берег, от которого в мою сторону тянулись серые ветви деревьев. Нужен им не я, а вода. Ледяная, но живая. Окажешься в такой, считай мертвец. Учитывая и то, что на дне есть лёд. Для суицидников, желающих неплохой и оживляющей в последний момент смерти, самое то. Ледяная смерть. И как я до этого не дошёл? А, всё так же не могу принять мысли подобных людей, а сам, то и дело, думаю, что пора сдохнуть. Прямо здесь и сейчас я могу сделать это, и меня даже не сразу найдут. Тело не будет омерзительно разложенным. Холодно же, как в морозилке. Или будет? Кит бы точно сказал. Он многое знает… слишком многое, чтобы жить спокойно. И как долго я буду скидывать причину собственного существования на него? Но у меня больше никого нет… действительно нет, только на него я мог положиться – полагаюсь и сейчас. Как он отнёсся к тому, если бы я убил себя? Достаточно представить, если бы то же самое сделал он. Я бы не пережил, возненавидел, рыдал, простил и спрашивал у могилы, почему он так сделал. Кит говорил, что в этом мы схожи. Отношением к друг другу. Это я понимаю. Если ты знаешь, что человек зависит от тебя, то ты почти бессознательно стараешься угодить ему. Не какими-то тщетными и незаметными попытками, а более глубокими и невидимыми. Желание поддержать хороший настрой, увидеть улыбку и спокойствие. Чего я и желаю Киту, а он мне. Но я не могу оправдать его желания. Ни одно из всех тех, что могу представить. Я ничего не могу… — Как же я ненавижу, — сказал в воздух. Я один. Вокруг никого. Лишь отмалчивающаяся и замерзшая природа. — Ненавижу вас всех! — голос эхом раздался в тишине, а после исчез. — Вас, тупые предки! И тебя, тупой Трофимов, я тоже ненавижу! Но больше всех, — сердце замерло в этот момент, и стало омерзительно-холодно, — тебя, извращенец! — Оно бьётся как бешеное. — Не-на-ви-жу! Пидор! — последнее как-то само собой вырвалось. Мне нужно было это. Этот крик в никуда. — И себя. — Я продолжал тяжело дышать. На каждое слово по всему воздуху выдавал. Вздохнуть-то нормально не мог. Голова закружилась, а шарахнулся я тогда, когда за ногу что-то зацепилось. Обернувшись, понял, что это был мелкий снежный ком, спустившийся с пригорка, на котором находился человек. Блять. Подумаешь, поорал себе. Наверное, люди за таким и приходят сюда. — Чего? — Парень не сводил взгляда. Зашуганные и краснющие глаза, под которыми красовались чернющие синяки. Кто-то много не спал или переупотреблял кофе? — Ничего. — Лицо, полностью покрытое веснушками, дрогнуло. — Что ты делал? — Гениальный вопрос. — Орал, ты же слышал. — Не представляю, насколько глухим надо быть, чтобы не услышать подобное. Может, кто ещё слышал? Я реально сделал это… — Слышал… — проглотил он. — А сам-то? — Чего я один краснеть должен за выпендрёжные действия? — На мост пришёл? — Более известный как «мост суицидников» и специально для гопников – «виселица эмо». Парень переменился в лице, ужасаясь и невнятно икая. Серьёзно? Он пришёл реально за этим? — Ты больной? — Пора составлять список тех, кого я считаю нездоровыми. — Мои проблемы, можешь не лезть в них, — капризно кинул он, бросаясь в слёзы. Сразу в крайность? — Да, ты прав. — Безразличное согласие напугало его сильнее. Не скрывает эмоций, ни одной. Он закусил верхнюю губу, старательно отводя взгляд. Ему точно нужна помощь, а я не соцработник. Что в таких случаях делают? Верно, выясняют суть проблемы. — Ладно, ты можешь рассказать мне, что случилось, а я отвечу прямо и безо лжи: стоит оно смерти или нет. — Говори за себя! — голос тут же сорвался. По щекам текли слёзы. Да чтоб мне так истерить… — Ничего не знаешь и уже пытаешься в чём-то отговорить, не нагло ли?.. — И он был зол. — Тебе повезло, что я не такой. И раз решил дохнуть, то сделай лицо попроще. Много внимания привлекаешь. — Кто бы говорил, разорался оттого, что никому не мог сказать такие примитивные вещи. — А что ещё делать?.. — Обессиленно опустил плечи, вытирая лицо. — Жить, нет? — Да как жить после такого? — Горький, очень горький опыт. — После этих унижений… страданий, я бы посмотрел на тебя. — Веснушчатое лицо показывало столько эмоций, что становилось не по себе, – жалость, брезгливость, тот же страх и немощность. — А всё из-за него… — прошипел без ненависти. — Него? — Есть человек, что может уничтожить тебя за одну фразу. Предложение. И вот ты уже никто, на посмешище у всех. А помощи никто не предложит… Одна фраза, что разрушила всё. Нет, да быть не может. — Ты из какой школы? — А? — Он непонимающе посмотрел на меня. — Из двенадцатой. — Надо же. — Жданов, да? Тот херовый парень, что уничтожает за одну фразу? Теперь я видел, как выглядел тогда, когда тот же Жданов предположил, что я и Рома – братья. Нещадно палясь с огромными, как блюдца, глазами, он смотрел на меня, думая, как же я догадался. А всё просто: — Знаю его по той же статье, что и ты. — Скверно. — Что? Быть такого не может… не видел я тебя там… — Ты не понял, я из его новой школы. — Глаза округлились больше. Парень неожиданно покачнулся и упал на колени, выставляя руки вперёд, что тонули в твёрдом снеге. — Быть не может, — повторил он. — Но ты не похож на тех… — Тех? — Кто был с ним знаком по той же композиции. — Блеклые глаза парня устремились на меня. Он тоже говорит композиция? И кто у кого перенял? Или неважно? — Немного не понимаю. — Вот и я. Не понимаю. Обычно тех, с кем он… возился, такими бодрыми не увидишь. — Ему оставалось добавить «завидую тебе», при чём «неслабо». Как бы я завидовал себе, не зная, что происходит на самом деле. — Это жестокое наказание. А ты считаешь, что заслужил его? Всего лишь из-за того, что оказался не таким, как все? Оттого, что было то, чего лучше другим не знать… они бы и так ничего не узнали, но он… всё рассказал, всё испортил, — парень часто всхлипывал, — жизнь под откос, а после собственные истязания. Как думаешь, желать умереть не слишком просто и безобидно? Лично я уже настрадался сполна, куда больше? Это нормально? — Не знаю, и ничем помочь не могу. — Ответ его не разочаровал. — Он действительно сделал это с тобой? — Подумал сначала о брате. — Сделал и всё испортил, — я не мог не согласиться. Подобно тому, как дорогой вещью, принадлежащей тебе, халатно пользуются, не спросив разрешения. — Не верю… — Твоё дело. — Значит, выгляжу не как обезумевший психопат. Уже неплохо.

***

Расстались мы так же, как и встретились, – никак. Я ничего не мог пожелать ему, хочет помереть – пусть помирает. Ничего не чувствую к нему, хотя понимаю, что ему намного хуже, чем мне. Немного сожаления, не больше. Или будущим мертвецам оно не нужно? Я не пытался отговорить его, как он и хотел, пожелал типичной удачи. Он был похож на живой труп, истощённый, убитый внутренне, опустошённый. Должно быть, его секрет тоже стоил того, чтобы быть рассказанным. Оказаться на слуху, у всех на виду. В чём-то первородном и голом. Обнажённом и беззащитном. А если я попытался отговорить, то спас бы? Нет, его уже никто не спасёт. Не его душу, это состояние не излечимо. Может быть, психологи помогут, но травма останется. По себе знаю. Это не забудешь, оно никогда не покинет тебя, и ты будешь вынужден жить с этим вечно. Хуже того, если останется маячащее напоминание, чем-то похожее бегущую строку, отвлекающую и нервирующую. Распогодилось, и стало темно. Холодно и темно. Больше холода, больше темноты, больше возможности попасть в западню. Чёртовы улочки, в которые так просто не пробраться. Нужно обойти, а там можно в подъезд, если без домофона или попытаться пролезть. Подумаю над этим, как дойду. Сейчас только прямая и пустая дорога впереди, слева – кирпичная стена, справа – проезжая часть без машин, хотя вдалеке показалась одна, ударяя по глазам ярко-голубыми фарами. Усерднее втянув шею и глубже запихав руки, цепляясь за внутреннюю ткань, что уже не грела, я ускорил шаг, но ноги нещадно болели, мышцы натянулись. Идти невыносимо трудно. Быстрее бы дойти до поворота, а потом хоть во дворике отсидеться. Ни одной лавочки, одни высокие чёрные фонари. Несущаяся машина сбавила скорость. Обратив внимание, я всё равно не разобрал, кто в ней. Зато музыку услышал – примитивный дабстеп, кто бы сомневался. Она стала громче, когда окно заднего сидения опустилось и оттуда выглянул какой-то парень, на мужика не тянул. — Эй, — пьяно окликнул меня – больше некого. — Парень, за сколько сдаёшься? Не сразу дошло, что речь обо мне, как о товаре. О проститутке. А когда понял, разозлился. — Иди ты, не занимаюсь таким. — Попытался проигнорировать пошлый взгляд и прошёл дальше. И после этого кто-то будет говорить, что в этом мире можно спокойно жить. О’кей, те чуваки с виллами и миллиардами за спинами могут, а я – нет. — Ой, да подожди ты. — От него разило, но это не помешало ему остановить меня, удерживая за руку. — Не будь таким стеснительным. Сколько? — Блять, отвали. — Попытался отпихнуть, а в итоге сам оказался зажатым. — Упрямый же, — противно произнёс он, приближаясь и выдыхая то, что оставил после себя алкоголь. — Самое то. — От фразы передёрнуло, а от холодного прикосновения к губам затрясло. — Он же сказал, чтобы ты отвалил. Или так нажрался, что и этого не понимаешь? Голос, явившийся из ниоткуда, заложил уши. Он был достаточно громким и спокойным, как всегда. Он всегда был таким, когда делал со мной всё возможное, сосредоточенным и знающим свою цель, в меру наглым и созданным для публики, чтобы никто лишнего не подумал. Только то, что нужно. Нужно ему. — Да кто тебя спрашивал? — Парень только повернул голову, как с силой получил по скуле и свалился на снег, матеря обидчика. — Съебал, — безукоризненно и даже с задоринкой произнёс он, вставая рядом со мной, но смотря на пьяницу. — Да кто ты такой!? — резко выпалил тот, когда к нему подбежали товарищи из машины. — Э! — выдохнул приятель. — С-слушай, с ним лучше не связываться. — Может, они были из тех, кто знал его настоящую натуру. — Это тот самый Левин… — Чё!? — Мне нужно повторить, да? — сжаливался брат над парнем. — Нет-нет! Мы уходим… И ушли. Сбежали, как крысы, быстро и в верном направлении. — Ваня, — обратился он, вставая прямо передо мной, но оставляя расстояние. Путь свободен, я могу бежать. Влево, вправо – куда голова первой повернётся; но тело не слушается. Колени не сгибаются, шагу сделать не могу, стопой скользнуть по снегу. Палец сжать. Вздохнуть громче, пискнуть что-то. Мне страшно… — Ну и доставил же ты проблем. — Терпеть не могу, когда передо мной он играет доброго родственничка. — А теперь будь добр, — Рома наклонился ко мне, пожирая взглядом, — пошли со мной к родителям. — Я не вернусь, — голос трусливо дрожал, а тело немело. Холодный страх. — Знаешь, родители беспокоились… — Лжёшь! Я им не нужен, ты их надоумил. — Казалось, что своими сильными и стойкими фразами, я смогу удержать дистанцию между нами, но это лишь притворство. Нужно бежать, но не могу… почему!? Почему именно сейчас!? Двигайся же… иначе будет слишком поздно… — Эх. — Огорчился он, а после натянул ставшей для меня «родной» улыбку. — Именно поэтому ты вернёшься. Как пощёчина. Я и так знал, что к чёрту им не сдался, но когда это утверждает он… я сдаюсь. — Никогда. — Хватит привередничать, и делай, как я говорю, — приказывал он, наслаждаясь моим отрицательным ответом. Если таких ответов будет больше, он сможет использовать больше фактов против меня. Болезненных и жгущих. — Не собираюсь. — Но отчего тогда продолжаю стоять на месте? Бежать. Бежать нужно, а не прилипать к снегу. — И что мне сделать для того, чтобы ты передумал? — Он был совсем рядом. Вплотную. Глаза заслезились. Дыхание сбилось, вдохи и выдохи стали мелкими и частыми. Было и жарко, и холодно. Я дрожал. Дышал через рот, прокручивая его слова. — Ты жалок. За секунду почувствовал холод задницей, на которую приземлился, когда Рома зацепился ногой и резко сделал подножку. Я тут же вскинул голову, смотря прямо в леденящие глаза. Усмешка стала шире, кривее и ядовитее. Ошибка – смотреть на него снизу вверх, ошибка – смотреть на него, ошибка – сидеть перед ним. Нет, я не могу опять пойти по тому же пути, я ещё ничего не успел решить. Он усмехнулся и почти ударил ногой по плечу, когда я зажмурился, готовясь получить удар. Нога оказалась рядом с головой. Еле смог открыть глаза. Я смешон. Напуган, как кролик, и смешан с грязью. — И прекрасен. Стоило мне тогда подумать о треклятом мосте и присоединиться к тому суициднику? Стоило… Но уже поздно. Я здесь и сейчас, и никуда мне не деться ни от страха, ни от Ромы, что делает его сильнее. Я должен встать. Встать на собственную защиту, потому что здесь нет Кита, который может огородить от Трофимова. Только я и брат. Как всегда, как обычно, ничего удивительного… Кто-нибудь, помогите. — Посмотри на меня. — Его нога переместилась на грудь, и я выдохнул весь воздух, думая о болезненном и давящем ударе, которого тоже не последовало. Он просто коснулся, немного давя, но делая не так больно, как мог. Жарко и душно. — Ваня, — нежно призывал он, поднимая подбородок носком. Я даже не мог отвести от него глаз. Я ничего не могу. Ни тогда, ни сейчас. Что же я делаю?.. — Ничего не можешь поделать, сказать, как хочешь, ведь тебя никто не услышит. — Он продолжал смотреть на меня и усмехаться, радоваться и проговаривать про себя то, что потом услышу я. — Ты никому не нужен, тебя даже родители оставили, что там говорить о посторонних людях. И так знаю. Спасибо, спасибо, что напоминаешь мне об этом… — Знаешь, что самое прекрасное в этом? — Грубо пихнув, он начал давить на грудь. — Именно. То, что это я сделал тебя таким.