Мне (не) всё равно

— Господи, Ромочка! Как ты? — С криками в палату вбежала мать. Всё как во сне. Пьяном сне. Должно быть, из-за того, что я не спал всю ночь. Смутно припоминаю, что произошло. Пришёл брат, сказал пару ласковых, хотел заставить меня вернуться, а дальше, что было, я чётко запомнил: он как-то удачно схватил, а во мне и сила, и ярое желание сопротивляться проснулись – вытолкнул его на дорогу, а там и машина появилась. Врач говорит, повезло, что задело несильно, но головой нехило приложился. Лучше бы на месте сдох. На месте, кстати, меня и поймали. Я оказался слишком шокированным, а водитель честным и правильным. Не дал мне уйти, усадив в машину, вызвал скорую. На удивление, врачи сработали быстро, всё разузнали. Водитель в полицию не спешил звонить. «Пусть родители решают, да и сам я виноват». Про себя такого сказать я не мог. Ещё врачи заставили выговорить информацию. Трясли всю ночь, не оставляли в покое, пока занимались братом. Наутро явились предки. Ну да, Рома в больнице. Без сознания. Врач говорит, что просто спит. Даже не в коме. — Ваня, — обратился отец будто вспомнил моё имя. Меня буквально заперли с «пострадавшим» в палате. — Что произошло? Он о брате или моём отсутствии? — Случайно вышло. — Наотрез отказываюсь с ними разговаривать. — Какой тон, — возразила мать. — Данил Олегович нам рассказал, что тогда случилось. — Полагаю, водила. — Ванюшка, зачем ты так с братом? И вот, что я слышу. — Ты хоть представляешь, как он беспокоился о тебе? Искал? Только и говорил о том, что произойти страшное может! Он искал, но не заявлялся в школу? Да, свидетели ему не нужны. — Ромочка, бедненький, испереживался весь. Меньше спать стал… — А вы? — уже строго спросил я. Сколько не спал я, сколько пережил я – это не считается? Неужто нас столько всего разделяет? — Вы переживали? Искали? Думали хоть обо мне? Думали до того, как об этом сказал брат!? — Естественно! — встала наперекор мать, но я слышал её – ту же ложь и желание оправдать себя. Даже родителям я не нужен… никому. — Прекрати! — выкрикнул я. — Ваня, что ты себе позволяешь? — отец решил вступить в разговор. — Что хочу, то и позволяю. — Они уставились на меня так, будто ожидали другого ответа. — Вас же это не беспокоит. Ни капли! И до этого тоже, но стоило Роме заикнуться, как вы из себя такие правильные и верные родители, что не оставят чадо на произвол судьбы! На самом-то деле только и стараетесь угодить старшему! Вы такие тупые. — От всей души, без запинки, с яростью и презрением. — Как ты можешь такое говорить? — отчаянно простонала мать. — Правда глаза режет? Но не волнуйся, вы меня тоже не сильно волнуете. Просто меня безумно радует сама слепота. Вы же нихера не знаете о нём, но так любите! Лучше бы глаза открыли и поняли, кто есть кто! — А они лишь рты пооткрывали. — Ваня, нельзя так говорить, — стала строже мать. А раньше никак? — Прости, но меня не учили. — А это неправда. Но есть то, что в итоге стало правдой. Даже сейчас они не верят мне, моим отчаянным воплям, которых я не хотел слышать. Всё как раньше. — Достаточно, — взялся за дело отец. Повезло, что я был на стороне двери, когда он двинулся ко мне. — Пожалуйста, просто свалите и забудьте обо мне… — Ванюша, ты так завидуешь брату? Она больная? Нет, сумасшедшая. — Что? — Конечно, ведь Ромочка – преуспевающий мальчик. Он всем нравится. Уже многого добился. А у тебя не получается… оттого и пытаешься привязать к себе внимание. Мы видим, так что не надо больше этих слов. Хорошо? Вернёмся домой и сразу перейдём к твоему обучению. Ещё не решил, куда поступать? — Пустой трёп. — Рассмеялся я, сдерживая ком обиды. — Ты самая большая идиотка из всех… кого я когда-либо встречал. Открыл дверь и побежал прочь. Ноги наконец-то слушались, но сердце не унималось. — Как ты смеешь такое матери говорить!? — где-то далеко крикнул отец. — Лучше спроси у моего брата. Он-то всё знает! Пустая болтовня пустых людей, не имеющих представления о жизни тех, кто проживает с ними за стенкой. Они… они действительно верят брату? Почему они ещё ни разу не сказали: «Да, мы разберёмся с этим, не волнуйся»? Почему они не пытались найти меня?.. Ясное дело, я им не нужен. Никому не нужен. Только себе и для себя… для брата, для его глумления надо мной. Больше… я опять забыл о Ките. Но нужен ли я такой? Ему будет больно. Он будет страдать. Зачем мне это? Не лучше ли пропасть, оставив записку о том, что всё хорошо, и я уехал далеко, на самом деле сбросившись с моста? Так было бы лучше. Никому не пришлось мучиться в раздумьях об участи страдальца. Лучше всем, на кого не посмотри. Но по какой-то недалёкой причине, я вернулся к его дому. Я хочу быть с ним, хочу также общаться, но сказанного не стереть, увиденного не забыть. Хочу хотя бы увидеть. Стоило позвонить, и вчера стоило это сделать. Но у меня всё то же – ничего. Мне будет достаточно постоять под его дверью. Меня никто не обязывает звонить или стучать в неё и доканывать друга. Тихо прошёл в подъезд, ступая по каменной лестнице. Сверху доносились неясные обрывки фраз. Когда дошёл до этажа Кита, на лестничной площадке увидел высокого мужчину в чёрном, на спине которого белыми буквами сияло одно слово – «ПОЛИЦИЯ», человеком, с которым он разговаривал, был Кит. Неужто обо мне уже сообщили? Или нет… это же предки. Но, решив предохраниться, я натянул капюшон, застывая в промежутке между этажами. — Я зайду завтра, либо позвоню сегодня вечером, — низко произнёс мужчина. Кит не слишком активно кивнул. — Что ж, удачного дня. — До свидания… — голос Кита оказался до невозможности сухим и безжизненным. Полицейский прошёл мимо меня, оставляя за собой земляной запах. Я не смог не подняться. — Кит. — Я взглянул на друга, который только заметил меня. Он выглядел плохо. Болезненно. Не просто взъерошено. Убито и тоскливо. Впервые я увидел такие синяки под глазами у него, а не в отражении. — Ваня? — На его лице появилась вымученная улыбка. Он снял капюшон, вглядываясь в меня, а после припадая, почти что касаясь губ. Каждое его движение было рванным и неточным. Никакой аккуратности, будто и он спит. Кит еле обнял меня, прижимая за плечи. Кажется, он немного всхуднул. Так устал? И... — Почему приходил полицейский? — Я понял, что не ответил на долгий жест друга. — Не из-за тебя, но, — он отпрянул, совсем помрачнел и потускнел, глаза потеряли бывалый блеск, — всё ужасно… — Кит взялся за руку, не переминаясь с ноги на ногу, никак не переживая. — Давай зайдём. — Он снова попытался улыбнуться. Да что случилось? Мне так больно на него смотреть. Его не подменили, а что-то сделали, изменили. Выжгли. Я согласился на предложение. Разделся в прихожей и по привычке заглянул в зал. Что за погром? Все горшки разбиты, земля рассыпана по полу, зелень разорвана. Только после замечаю красное пятно. Это кровь? Скажите, что это не она. Дверь перед носом закрылась, а я лишь немо смотрел на Кита. — Потом придётся убраться… давай ко мне. Я осторожно кивнул, опасаясь собственных жёстких и резких движений. Нет, Господи, да быть такого не может… только не семья Кита. — Можешь сесть на кровать, — предложил он, упираясь на косяк. — Нет… постою. Не могу смотреть на Кита. Не на его страдания. Боже, скажи, что с его родителями всё хорошо. Какая-нибудь опрометчивая ошибка, не более… Но тогда зачем полицейский? А погром? — Вчера отец напал на маму, — так же сухо произнёс Кит. — Даже врачи не знают будет ли она жить… ничего неизвестно. Не может быть! Нет! Ещё раз, нет! Это безумие… А я и ничем не могу его подбодрить, сказать что-то радостное и поднимающее настроение. Не в этой ситуации. Не могу ничего обещать. От меня ничего не зависит. Значит, я действительно зря пришёл к месту, которое считал домом? Зря. Всё зря. Ни одна фраза не поможет. Я опять лишний. Я опять проблема. Я опять ничтожество. — Знаешь. — Сколько раз меня спросили о том, что я знаю? — Я такой ничтожный и ни на что не способный, — его тон упал. — Кит? — За всю жизнь я ни разу… понимаешь, ни разу! никому не смог помочь. Все страдали, а я наблюдал со стороны. — С чего ты взял? — Мне... мне же помог! А сколько раз потом выручал? — Я говорю о настоящей помощи, а не детской игре в доктора! Я не смог помочь ни ему, ни маме, хотя знал, что происходит, я действительно пытался остановить это, но меня выпихивали… и тебе тоже. Ты так страдал, а когда я был рядом, то даже не понял, в чём дело… От меня нет толка. Пустая и бездарная вещь – вот кто я. И после этого так легко можно сказать, что я чего-то стою? Да грош мне цена… — Но в этом нет твоей вины. Каждый делает то, что в их силах. — А что сделал я? — он говорил на последнем издыхании. — Ничего, понимаешь? Ноль, дыра, пустота… — Но для меня ты сделал очень многое. Твоя поддержка меня спасала, помогала пережить тяжёлые времена… ты изменил меня!.. — С этими словами лёгкое тело Кита обняло меня, намного крепче, чем в прошлый раз. — Кит… — Мне также больно, я тоже страдаю, но как же не хочу, чтобы он страдал больше меня. Не нужно этого. Положив руки на его спину, я хотел добавить ещё несколько одобрительных, немного завышенных и пафосных слов. — Ваня. — Кит довольно резко опустил меня на кровать, не позволяя опомниться. — Кит? — Я отпустил его, но он не отпускал меня. Держал за плечи, дышал в ухо. Стало не по себе. — Ваня… — продолжал говорить сухо Кит, только шепча под ухо, после чего спустился на шею, касаясь холодными и высохшими губами, целуя и зализывая. — Кит!? — Меня охватил приступ паники. Совершенно новой и неизвестной. Я попытался отпихнуть его, но он настаивал. Что он вытворяет? Не надо такого… совсем. — Пожалуйста, — он умолял. Не как мать, а как тот, кому это нужно, жизненно необходимо, при этом столь обременительно, безнадёжно и отрешённо. — Позволь мне сделать это. — Кит не опускался ниже шеи, но часто поднимался. Целовал в ухо, лизал, не кусал, гладил по волосам и просил больше. Ещё какого-то позволения, возможности. Говорил не так, как раньше, не как друг. Слишком восторженно и удушливо. — О чём ты? — Меня вжало в кровать. Кит не сделает этого… не может. — Ваня, пожалуйста… — Он продолжал ласкать меня, целовать подбородок, кадык. Меня душили без рук, давили без пресса, умоляли без веры. — Нет. Не надо… — Пожалуйста. — Он, как прежде, взял моё лицо в руки и смотрел. Просто смотрел. А в глазах лихорадочный блеск. — Скажи: «да». — Нет, Кит. — Свободные руки он занял своими, переплетая, но не сдавливая пальцы, держась и не заходя дальше. — Пожалуйста. — В который раз повторил он и акт с поцелуями. — Я не могу сдерживаться. Разреши. Скажи, что я могу это сделать. — Нет. Нет. Нет, — а я только и мог повторять одно слово, вертя головой, стараясь не задеть Кита. — Пожалуйста. — Нет. — Позволь... — Нет… — Разреши. Кит – мой единственный и дорогой друг. Даже находясь в таком положении, я продолжаю верить в это и в то, что он не сделает мне больно. Никогда. Не он. Он слишком добрый, хороший, положительный. Но этот Кит – другой, но всё равно Кит. Почти не боюсь. — Можно? Ваня, скажи, что могу. Если это будет он, то мне нечего бояться. Не так ли? Он не сломает меня. Не убьёт. Ведь это он. Никто-то ещё. Это – Кит. — …можешь. Я не боюсь его. Не боюсь.