Мне (не) всё равно

— И тут я подумал, — возвестил Трофимов, когда мы шествовали по дороге. — Почему ты не носишь линзы? Дорогие? Удерживая подарок, попытался дальше протиснуть руку в карман. Ветер хлестал по щекам. Уши морозило. Лоб сводило. — Я не могу носить линзы, — словно не пытался. Один дискомфорт, хотя они были пропитаны жидкостью, на ощупь мягкие, тонкие, гибкие, а когда надевал их, чувствовал, как роговицу на живую режут… — Такое бывает? — удивился он. Не Кит же… — Естественно, — но с этими словами пришли другие противные воспоминания, связанные с братом. Мелькнули тёмной картиной, но чётким штампом впечатались в мысли. «Ты никогда не задумывался какова она на вкус?» — Ле… вин? Неожиданно на ледяной улице я ощутил неописуемый жар, вызванный прошлым страхом и омерзением, прикосновениями и словами, давлением и унижением, беспомощностью и безвыходностью. Почему я помню об этом? Почему так хорошо и реалистично, будто это случилось десять минут назад? Почему эти, именно эти воспоминания не забываются? Зачем я держу их в голове, когда они приносят столько боли? Сам не заметил, как истерично достал руку из кармана и прижал её к левой стороне лица, удостоверяясь, что никто и ничто не касается глаза. Пусть и сквозь линзы… на мне же очки. Забыл. — Ты в порядке? — дрожащий голос Трофимова пугал ещё больше. — Нет… — судорожно выдохнул я, теряясь в пространстве и ощущая колкие спазмы в животе, что разрастались со скоростью вспоминания о каждой мелочи тех дней. Я на ногах, рядом Трофимов. Мы на улице. Это понимаю. Так почему подо мной ничего не ощущается? Куда всё пропало? Когда он уйдёт из моей головы? Когда уже перестану слышать его? — Левин. Умоляю, только не спи, — далёкий… Когда пришёл в себя, мы были в магазинчике. — Выпей, — пузырьки минералки щекотали горло, — не торопись. — Ага, — сделал пару мелких глотков, и пришлось перевести дыхание, которое так и не восстановилось. Перед глазами мутнеет. Прежде, чем я приложил бутылку ко лбу, Трофимов положил свою руку. — Так плохо? — Пройдёт, — всегда проходило, но переживать с каждым разом труднее и невыносимее, потому что находится то, что захочет добавиться. — Твоей склеры когда-нибудь касалось что-то… инородное? — интерпретация вышла не ахти. Трофимов не понял вопроса. — Ну, роговицы, — удерживая в руке бутылку, провёл перед стеклом очков, второй сжимая недавно приобретённый футляр. — Не уверен, что понимаю, о чём ты… — Неприятное чувство. Болезненное. Я это про линзы, — с трудом, но он поверил. Опять простояли, молча, чересчур долго. Трофимов, наверняка, не знает, как повести себя – раньше вёл по-другому. Так хочется спросить, а о чём же ты думаешь? Но не получается. Боюсь голос сорвётся на низких тонах, или он будет слишком тихим, что Трофимов напросто не услышит… но не стоит забывать, что он – другой, он отличается от многих, особенно от моих родителей. Даже в те школьные дни, он никогда не пропускал мои слова мимо ушей, реагировал на них ответом, либо искажёнными и недовольными эмоциями, в крайних случаях нарывался на драку, но не игнорировал, не оставлял позади… да, ему нужно было меня сломать – не вышло, и тогда не оставил в покое. Забавно и детски. Трофимов точно ребёнок. Да и я тоже. Только у детей нет таких проблем, или потому, что мы ведём себя как дети, получаем их? Не в состоянии должно встать на собственную защиту, сказать правильных слов хорошим людям, поступить по желанию? А как за это время изменился я? Вот о чём уж думать не хочу. — Пойдём, что ли, — предложил я, желая получить порцию заморозки. До меня уже дошло, что у Трофимова на сегодня был составлен чёткий план, которому он старался следовать, и на покупке очков он не заканчивался. Зато исполнение задуманного производилось так, что всё легко можно воспринять как «случайно», «по пути». Странный такой Трофимов. Очень странный. — Что ты думаешь о суицидниках? Я старался забыть, да не смог. Веснушчатый парень-зомби, готовый пожертвовать своей жизнью ради тихого конца, готовый распрощаться с истощённым и измождённым телом, тягостными и невыносимыми мыслями, с ненавистью к Жданову и самому себе за то, что он такой, какой есть, за собственные секреты и тайны, что были постыдными для общества и близкого окружениями, для всех и каждого. А что же его родители думают о нём? Ищут ли? Плачут от пропажи или смерти? И почему я уверен, что он уже умер? Я не узнаю, я его не встречу, если он неожиданно попадётся на глаза – не признаю. Но с таким видом… люди не живут. Он слаб, он сломлен, уже убит. Он и сам не знал, зачем ему продолжать жить. В такие моменты ты соглашаешься, что лучший вариант – смерть. Лёгкий и безболезненный процесс. Как эвтаназия. — О самоубийцах? — будто я неверное слово использовал. — А что о них думать? — говорил осторожно. — Ну… зачем они убивают себя… лучше ли им от этого. И твоё личное отношение к тем, кто так делает. — Тема для многих злободневная, вызывающая бурю эмоцию. Обычно. — Зачем? Должно быть хотят этого. Или не хотят жить. И думаю, им лучше от этого, — невнятно усмехнулся. — Может, это единственное, что они могут сделать с собой и ради себя, потому что до этого за них кто-то решал или их принципиально использовали. Короче, самоубийство, для них, способ реализовать себя, проявить в последние минуты жизни. Хотя бы так, раз раньше ничего не выходило. И моё личное отношение, да? У меня не было таких знакомых, поэтому никакое. Пусть делают, что хотят. Всё равно потом не скажут было их решение оправданным и верным или ошибочным и тупым. — А если бы были такие знакомые? — То они бы и «были»! Левин, что за тема такая? — Не знаю… просто подумал… — Покончить с жизнью? — Н-нет. То есть… ну… — я уже думал об этом. Много думал. Реализовать себя. — Я больше думал о том, почему ты этого не сделал, — он отвернулся, будто стыдясь. Остановился. — Я-то? — Вот смотришь на тебя, на эти твои мучения и не понимаешь, что ты ещё делаешь на этом свете, — его голос изменился. Такого ещё не слышал. Не разочарованный. Грустный? — За что цепляешься, ради чего живёшь, — болезненный? — А больше того, нужно ли оно тебе, — горький. — Я бы не смог, — почти с уважением посмотрел на меня, скрывая сожаление и печаль. — Ты что, завидуешь мне? — хотелось плакать и смеяться. Чувствовать мокрые щёки и слышать нетрезвый смех. — В какой-то степени. А чему уже не знаю. — Я тоже… не знаю. Время летит, мысли стираются, заменяются новыми, противоречащими старым, любые представления теряют силу, обновляются, укрепляются, заложенные стереотипы развеиваются, поверхностные желания углубляются, становятся сокровенными, груз ответственности тяжелеет, распространяясь на других людей, охватывая тех, кто попадается под руку. В конечном счёте, ты становишься тем, кем хотел стать, либо тем, кем боялся быть всю жизнь. И как бы ты не изменился, тебе придётся принять это, потому что ты хотел этого изначально, не понимая и не осознавая. — Н-нет, — протянул я, когда Трофимов привёл в новое место. — Н-да, — улыбаясь, сказал он. — Что это такое? — Ресторан. — Какой к чёрту ресторан? — Французский. — Ты… ты… Господи. — Ну что? — Невыносим. — Спасибо за комплимент, — когда-то точно так же он ответил Виду и сейчас не обиделся на мои слова. — Я не пойду. — Пойдёшь. — Нет. — Да. — Не-а. — Да-а. С очередным отказом Трофимов не смирился и, угрожая поднять на руки, взял за руку, и проводил внутрь. Высококлассная обстановка, дорогие на вид оформление, мебель и персонал. Всё старается отличиться от обычного повседневного лада, делая круг и возвращаясь к нему. Возвышенная атмосфера сопровождалась живой музыкой и утончённой одеждой не только посетителей, но и официантов, не замирающих ни на минуту. Мы выделялись своей простой одеждой, состоящей из футболок да джинсов, когда все остальные предпочли облачиться в, наверняка, дорогостоящие костюмы, в которых про жилетки не забыли и аккуратно завязанные галстуки, и платья с глубокими вырезами, подчёркивающими драгоценности. Не по себе, не та привычная атмосфера. И откуда только деньги на... такое? Вообще откуда есть деньги у Трофимова-то? Об этом нужно будет спросить… и как раньше не задумался? Оправа, окулист – не бесплатно же! — Послушай-ка, — хотел высказать подозрения я, но не получилось: — Не время, — утвердил Трофимов, да подоспел к стойке. Чего? — Здрасте, столик заказан. — Здравствуйте. Ваша фамилия? — Трофимов. — Да. Столик на двоих. — Верно. — Он уже свободен. Сейчас вас проводят. Можете сдать верхнюю одежду. — Спасибо. Давай раздевайся. Или опять помочь? — Не надо, — не упуская шанса удивиться, по большей части изумился, не выговаривая слов. Обстановка, в которой я не уместен, как лишняя часть. Наше место оказалось у всех на обозрении, чем и воспользовались посетители, отвлекаясь на людей нестандартного типа. Мимолётный шёпот, незаинтересованные, но убийственные взгляды. Даже ёжиться кажется нецелесообразным. Что за место такое? — Расслабься, — услужливо посоветовал Трофимов, раскрывая принесённое меню. — Ага, — но они так ощутимо цепляются, как надоедливые колючки. — Я был бы не против этого, — отметил что-то Трофимов, оказавшись на последних страницах и возвращаясь к «первому». — Уже выбрал? — открытые серо-голубые глаза напротив… — Нет, — я снова спрятался за меню, смотря на стоимость. Цены рубят с плеча. Они отталкивают больше, чем притягивают. А чем глубже заходишь, тем больше удивляешься их росту. — У меня всё, а у тебя? — я потерялся в строчках. — Выбери за меня, — закрыл тонкую книжку. — Без разницы что. — А у тебя нет дикой страсти там… к баклажанам? — Всё равно что. Пусть будет то же самое, что у тебя. — М-м-м, если тебе так лучше, то ладно. К подоспевшему официанту Трофимов чуть ли не на ушко нашептал заказ, ни разу не глянув в меню, которое держал открытым. Он явно производит не то положительное впечатление, которое ожидаешь увидеть. Слишком самоуверенный. Слишком горделивый. Слишком одинокий. — Откуда у тебя деньги? — спросил я, когда молодой официант ушёл. — М? — проявляет меньшую заинтересованность, чем хотел бы. — Только не отмазывайся. — Да не парься ты, — откинулся на спинку стула, разводя руки в стороны. — Не украл же? — смутился собственного предположения. — Ничего криминального. Если воровство у самого себя не считается таковым, естественно. — У себя? Ты возвращался домой? — Давай не будем об этом, — повторил Трофимов. — Теперь пусть хоть одна тема относительно меня будет табушной. — Если это не принесёт проблем… — но не сомневаться не получалось. Он ничего не рассказал, потому что посчитал, что я не достоин этого узнать? Или по какой-то другой причине? Да и с чего бы ему мне что-то рассказывать? Между нами никакого доверия и взаимности, лишь… вот это вот. Какие-то застывшие на пропускной стадии отношения, что не могут развиваться. Просто не могут. Из принципа. Мы не станем ближе, чем есть сейчас. Мы же не друзья, но и не знакомые. Что-то роднее второго, но не достаточно сильное как первое. Симбиоз? Скорее паразитизм. На Тохиной и Видовой шеях. Заказ принесли, всё самостоятельно разложили, преподнесли как следует, не упав лицом в грязь. Погорячился, когда попросил того же, что и у Трофимова. Меньше надо было. Я столько не съем, а он, видно, запросто. Трофимов легко наслаждался ужином, а я после каждой проглоченной порции переводил взгляд на футляр, который случайно ухватил с собой. — Не нравится? — не соблюдая как-либо правил приличия, Трофимов говорил с набитым ртом. — Аппетита нет, — скорее предположил, нежели утвердил. Вроде бы вкусно, а в рот не лезет. Так часто бывало дома. — Не унывай, — чётко и сердито произнёс он, заканчивая с первым блюдом. — Сиди здесь и наблюдай за мной. Стул зашаркал по ковру, и Трофимов поднялся. — Ты куда? — Буду здесь, сказал же, наблюдай за мной, — он улыбнулся, беспричинно касаясь плеча. Я застыл на месте, не зная, что думать. Нет, он не сбежит. Хотя, чего я так уверен? Сбагрит мне счёт… тогда почему одним блюдом обошёлся? Трофимов подошёл к человеку у сцены, которого окружала аппаратура. У музыкантов был перерыв. Трофимов что-то сказал мужчине и протянул руку. Тот неуверенно покивал головой и отдал Трофимову микрофон. Неожиданно в зале потемнело, а белый свет собрался на сцене, на которую оживлённо взошёл Трофимов. — Кто такой? — начали перешёптывание позади девушки, замечая его. — Не знаю, но он вроде ничего, — что им ещё о Трофимове думать? Сам же Трофимов, переминался с ноги на ногу, нисколько не стесняясь и ожидая знака от человека, которому что-то поручил, и тот кивнул. Помещение наполнила мелодия, сопровождаемая сольной игрой гитары. Она была напряжённой и нагнетающей, при этом знакомой, но включились другие инструменты и сделали её эффектной и завораживающей. Сделали воплощением того, что не слишком любят избалованные люди и что никак не подходит этому ресторану. — This time, I will rise, do or die, — Трофимов напевал слова под минус «Supernatural», замерев с опущенной головой. — This time, I'll re-ignite, stand and fight, — как и тогда, сильно и правильно. — Хороший голос, — перехватили мысли те же девушки, восхищаясь малым. Кто-то злостно шикнул. Трофимов привык выступать на публике, привык быть с ней и работать на неё. Он знает, как сделать это безошибочно, как произвести впечатление лишь голосом, который умеет исполнять потрясающие песни. — I made a turn, hit the curb, I should a died. Someone came, came for me, I can see, now I'm free! — его голос не сорвался, поэтому он смог гордо поднять голову, открываясь обществу, которому успел полюбиться. — Standing on a hope. Had know where to go. It's supernatural how you saved me, — когда на него взирало столько людей, он смотрел на меня, не позволяя случайному миганию сбить себя. Отстаивал каждое спетое слово и держал глаза на мне, делал незначительный жест и не отпускал взглядом, словно я был его публикой. Словно только я должен был слышать песню. Словно она была для меня. И никого больше. Он опять протягивал и делал ударение на «you», а не на «me», что сбивало и его, и меня. — You showed me the light. When I was blind. Your supernatural, — Трофимов не боялся показать на меня рукой, словно это было так. Но всё совсем по-другому. Так ведь? Когда Трофимов закончил, посыпался шквал аплодисментов, но я не ударил ладонью о ладонь, не понимая, что к чему. Зачем исполнять мне песню? Разве она предназначена для меня? Я не тот человек, что должен услышать её. Ведь для Трофимова существует другой человек… наверняка, она была для него, но Ромы здесь нет. Нет того, кто любим Трофимову. Не верю я этому, но думаю так. Смехотворно до тошноты.