Мне (не) всё равно

— Тебе понравилось? — Трофимов не утратил своей радости и приобрёл приподнятое настроение. Сел напротив, а девчонки позади впились глазами в мою спину. Действительно, чтобы такой, как я, был в обществе такого, как Трофимов. — Ты хорошо поёшь, — ничего придумать не смог. — И всё? — Отлично, — на его пение можно и такие слова потратить. — А впечатления никакого не произвело? — Ну… вроде произвело, — не особо уверен. Самоуверен. Зато сожаления бери – не хочу. — Хм. Да что со мной не так? Продолжаю переплетать пальцы и думать о ненужном. И опять живот крутит. Хреновое чувство. — Может, потанцуем? — Трофимов кивнул на выходящих скрипачей, что готовились к собственному выступлению. — Лучше пригласи кого-нибудь из них, — я отвёл взгляд в сторону, потому что не мог полностью развернуть голову в сторону неумолкающих девушек. — Как-нибудь в другой раз. — Да… — вождь волен выбирать так, как ему угодно. Еда остывала, наполненный воображением желудок не позволял съесть ещё ложку. То ли опустошён, то ли что-то ещё. Окружение тяжёлое, воздух горящий, а внутри лёд тает, заставляя стягиваться стенки органов. — Хотел сделать это потом, но, — я поднял голову на Трофимова. — Держи, — он пододвинул ко мне маленькую коробочку без каких-либо украшений. Ещё подарок? С чего так расщедрился? — Открывай. Не бойся. Не побоялся и открыл. Компактный плеер стального цвета. — Я уже скинул туда песни, которые… тебе вроде как должны нравиться. — Зачем? — сомнения что-то глупое нашёптывают, что-то глупое навязывают, к чему-то глупому призывают. — Чтобы слушать, ясно дело. — Я не про это, — голос стал твёрже. — Зачем ты делаешь это? — он снова за старое? Снова будет смеяться над моими слабостями? Снова захочет принизить? — Да нет особой причины. Левин, может, я просто хочу стать ближе. Это ненормально? Ненормально. — Это совсем не похоже на тебя… — и всё остальное тоже. И то, что было до этого, относится к этой категории. — Просто прими это как должное, — он пододвинул коробочку ближе. Ярость и ненависть. Эти чувства легко овладевают, но когда я позволял им брать вверх? Ни с того, ни с сего шумно поднялся на ноги, ударяя руками о стол. Забренчали тарелки. — Принять как должное? — на пике прошептал я, еле держась за нормальные и разумные чувства. Что он знает об этом!? Даже не представляет, сколько раз мне пришлось «принять как должное». Да я слёту пять таких назвать могу. Я принял как должное то, что брат всегда будет победителем. Принял как должное то, что родители никогда не будут обращаться ко мне как к родному ребёнку. Принял как должное то, что воспоминая никогда не покинут меня. Принял как должное то, что никто не услышит моих слов. Принял как должное то, что мне никогда не поверят. Всё просто! Даже шестое могу преподнести. Принял как должное то, что моя жизнь никогда не станет нормальной и обычной. И я тоже никогда не буду таким. Потому что вся моя жизнь… моё существование мне необходимо воспринимать как должное. — Левин? — Ты же ни черта не знаешь об этом, — я не хотел кричать, не хотел истерить, поэтому держал всё в себе, не в состоянии излить. Пока внутри бурлили эмоции, я ушёл. Быстрым шагом. Почти что сбежал. Но не прочь, а в уборную, где нашёл ряд умывальников. Жарко и холодно. Больно и отвратительно. Подержав руки под холодной водой, облил затылок, дрожа от ледяных струй, стекающих по позвоночнику. Повторил процедуру, ощущая внутреннюю вибрацию и тряску. Ополоснул лицо, всю голову подставил под холодный поток, замерзая сильнее и сколачиваясь в себе. Нужно побыть одному. Все кабинки пусты. Зайдя в какую-то посередине, опустил сидение и забрался на него с ногами. Капли стекали по лицу, шеи, разбивались о пол. Что же я делаю? Всё не так… всё тупо… Кто-то зашёл, медленно подошёл к кабинке и застыл. Тень не двигалась. — Левин, — я не сомневался. Горько и колко. Я улыбаюсь собственному отчаянию, кусаю губы, чтобы сдержать крик, молчу, чтобы не сорваться. Больнее чем обычно. Очень… и очень больно. — Оставь меня, — прижал ноги сильнее. — Мне нужно побыть одному. Трофимов не ответил, но не ушёл. Я вздрогнул, когда он ударил руками о дверцу. Почти подпрыгнул на месте. — Скажи, что не так, — потребовал он. — Да всё не так… — Опять из-за Якушева? — он-то может спокойно говорить. — Или из-за Ромы? — Не проще сказать «из-за меня»? — ведь это я так отношусь к произошедшему. Если бы не я… — Это моя вина… Я – причина своих бед. — Что ты несёшь?.. — Если бы я не был таким… если бы я что-то попытался сделать, то всё, наверняка, было по-другому! Разве ты видишь ещё каких-нибудь виновников? — Я. — А? — Ты не виноват. Сейчас же дело во мне. Опять сказал фигню, не подумав, как это отразится на тебе. Но, пойми, я не могу выбирать слова, ничего не зная о тебе. Считай, я на минном поле. Куда не ступишь, везде опасность, да вот только не вижу. — Но всё равно дело во мне… — Не в тебе! — рявкнул он. — Просто… я хочу узнать тебя лучше. Хочу, наверное, даже помочь. Не знаю почему, просто хочу. Хочу, чтобы ты рассказал мне всё. О том, что случилось в твоём прошлом… — Хочешь, чтобы я всё рассказал о Роме? — Не о нём, а о себе. — Но любишь-то ты его… — Да… люблю. Очень. И ты не представляешь себе как. Больше всех тех, кого по закону обязан любить. — Так зачем портить впечатление? — я в отчаянии. — Живи с тем, что знаешь. — Но живу я не с ним! А с тобой. Ты – другой. И… я же как-то говорил, что даже если бы узнал его с твоей стороны, то не изменил бы своего отношения. Или думал так. Неважно. Я хочу понять тебя. Сейчас хочу только этого. По лицу стекала не только холодная вода, но и жгучие слёзы. Разревелся. Поддался чувствам. Поддался всему тому, что не должно во мне существовать. Так просто. — Давай уйдём отсюда и пойдём туда, куда хочешь пойти ты. Предлагай. — Никуда я не хочу… — А может, хочешь чего-нибудь особенного попробовать? Того, чего здесь нет? — Не хочу… — Да ладно, Левин, — произнесённая собственная фамилия грела больше, чем имя в устах родителей. — У тебя же есть любимое блюдо? — Нету. — Да быть не может! Всем же что-то да нравится, больше чем обычная кухня… — Нет такого! Когда ешь для того, чтобы не свалиться в голодный обморок, нет особой разницы какая это будет еда. Понимаешь? Ты просто принимаешь то, что есть, не разбираясь ни во вкусах, ни в кухнях! — Кажется, понимаю. Но… действительно, нет такого? — голос был грустным. Дверь плотнее прижалась, словно Трофимов и голову положил. — Нет же… — Не спеши, — опять советы. То, что я хотел бы попробовать ещё раз. Запах корицы… — Ну, есть кое-что… — Правда? — восторженно. — Полагаю, я бы не отказался от этого, — детское желание. Я поставил ноги на кафель и поднялся. — Отойди немного. Трофимов отлёг от двери, а я отодвинул засов и наконец-то вышел. Ему в радость. А теперь и в печаль. С каждым разом я слабее… становлюсь ломким, как тонкое стекло, что стёрлось под наждачкой. Скоро одна стеклянная пыль останется. Неплохой конец. Почти что. — Ну, — глаза колит, горло давит, а тело Трофимова прижимает к себе моё, крепко удерживая, не давая пошевелиться, бережно поглаживает по мокрым волосам, положив подбородок на макушку. Не движется. Время на чуточку замерло, оставляя нас наедине с тишиной и глухой скрипичной музыкой профессионалов, которым за каждое выступление платят круглые суммы. Не слышу своего сердцебиения, только Трофимова. Оно такое же спокойное и относительно медленное, как дыхание, что я ощущаю. Неродное тепло приятнее, чем родимый холод, что я привык испытывать от них… — А ничего… что столько всего заказано было, и теперь – на ветер? Ресторан мы покинули. — Это всего лишь деньги, не стоит из-за них переживать. Хотя ты будешь, да? — Конечно же… твои, в конце концов. — Вот я и буду трястись, а ты можешь сказать, чего хочешь. Чего я хочу… — Ш-шокобон, — слишком сладкое угощение, которое первым пришло на ум. — А, эти синнабоны… циннабоны. Есть неподалёку кафешка. Быстро дойдём, — пока я не сделал шаг, Трофимов не сделал свой. Снова ждёт. — Кстати, — долгое время у себя их держу, — твои перчатки. — Оставь себе. Не я же скрипач. — Я тоже не скрипач. — Но играть умеешь? — Почти. — Не преуменьшай. — Не преуменьшаю. Своё мнение отстаивать трудно, когда отстаивать нечего. Солнце скрылось за горизонтом, а холод не брал. Небо почернело, но звёзды не появились. Дорогу освещали и фонари, и гирлянды на деревьях, которые скоро не будут светить. Идёшь и думаешь, что впереди. Длинная расчищенная дорога. Снега давно не было. А когда он был в последний раз? — Какое сегодня число? — Вроде бы, тридцать первое. — Уже!? — Ха-ха, — громко засмеялся Трофимов, — кто-то совсем чувство времени потерял! — он продолжал смеяться, а я не понимал его радости. Конечно, мы не живём одним днём, но… сколько же всего случилось. Мне казалось, что меньше… просто не задумывался. В этом дело. Трофимов не соврал, кафешка с иностранным названием оказалась близко. Место себе быстро нашли, взяли по пирожному и уселись. Тот же сладостный аромат с пряностями, что трудно забыть. В маленьком месте тепло и уютно, а свежее кондитерское изделие опять радует сахаристостью. Но здесь мы и по другой причине. Трофимов не торопил, он готов был ждать. Хоть до завтра. Хоть до марта. Торопил себя я, не зная зачем. Ещё одни уши услышат историю, о которой лучше умолчать, но… я хочу. Хочу рассказать, произнести лишний раз какой же Рома урод, и как сильно я его ненавижу, высказать пару заниженных выводов, сделанных собой и, похоже, для себя. — Не знаю с чего начать, — половина была съедена. Другую нужно оставить на притупление горя. — Не спеши, — опять повторил. Может, он сам не хочет спешить, но получается наоборот? — Да знаю я, — нужно начинать с начала, но не с пролога. Положил приборы и откинулся на спинку стула, переплетая пальцы. Начало. Моё начало. — Вначале было слово… и этому слову научил меня Рома. Было время, когда я называл его дорогим мне братом, был рад видеть, хотел проводить с ним время. Я любил его. Любил как брат любит брата. Восхищался им, гадал, как же ему всё удаётся, и снова восхищался. Им все восхищались, но для… тогда для меня он сделал больше, чем родители. Они мало чего стоящего сделали. Он научил меня читать, считать, учил тому, что знал сам. В тех пропорциях, что необходимы ребёнку. Но, как ты уже понял, я не был таким успешным, как он. Родителей это удивляло: как же я могу быть хуже Ромы. И прочая хрень, которая, по сути, не должна их волновать, да? — я посмотрел, а серо-голубые глаза внимательно изучали меня. — Потом уже они занимались мной. Много чего запрещали. Говорили, что я должен быть таким же, как Рома. Чуть ли не копией. Но у меня не получалось, а я старался. И мне было обидно. Даже в обычной школе у меня были проблемы, мне с трудном давались многие предметы. Я часто загонял себя в угол, не зная, как буду говорить об этом родителям, паниковал, чуть ли не плакал. А потом на помощь приходил Рома и снова учил. По-настоящему учил, многое объяснял, решал со мной домашку, подбадривал, хотя родители были яро против этого, но он находил время и тратил его на меня… Я был счастлив. Сам подумай, брат, у которого столько дел, умудряется и мне помогать. Он возвышался в моих глазах… а я думал, какой же классный у меня брат. Эти мысли лелеяли и радовали. Мне нравилось просто говорить с Ромой. Он выслушивал меня, давал советы. Я считал его лучшим, — было время. — Но, как говорится, вечным ничего не может быть, — спина затекла. Поставил локти на стол, а лбом упёрся на руки. — Летом. Когда я переходил в четвёртый класс, а Рома в девятый. Всей семьёй поехали за город на речку… я, — не могу рассказать об этом, — я не буду говорить, что произошло, ладно? — я даже не видел согласен ли с таким решением Трофимов или нет. — Именно тогда он стал другим. У меня больше не было хорошего и доброго брата, — в тот летний день… Когда было неумолимо жарко, кто-то нашёл себе дело получше, чем купание в прохладной воде. — Он сделал то, что меня очень испугало и ввело в шок, — губы пересохли. — Я не понимал, зачем он сделал это. Стал остерегаться и искать свою вину, которой не было. Я хотел отдалиться от него настолько далеко, насколько это возможно. Например, старался не быть дома тогда, когда дома был он. Не оставался с ним в одной комнате. Но это было глупо. А глупее было то, что я думал, что это не повторится… думал, дистанция поможет. Плохо думал, — затекли и локти. Опустил руки под стол, сам ссутулился. — Он делал всё более невозможное и необъяснимое для меня, а я боялся. Дрожал и ревел. И – я рассказывал об этом родителям. Пытался, но они не слушали и повторяли одно и то же каждый раз. Одно и то же. «Рома не мог так сделать». Конечно, проблема была и в том, что я не знал, как называть всё это. Было стыдно, и страшно. Выходила околесица. Никаких внешних доказательств. Зато если что-то происходило дома, то вина всегда подала на меня. Ведь я стал домашним вруном, забавно, да? — что именно было забавным я не понимал. Всё сводилось к этому. — Я понял, что помощи не получу, а куда идти не знал. Его перепады не были ежедневными, но я чувствовал, что с каждым разом, как вижу его, начинаю трястись сильнее, готов спрятаться там, куда нормальный человек не залез бы. Но, к сожалению, всё становилось хуже и хуже. — Размял пальцы руки, вглядываясь в шрам. — Потому что ранения от него стали носить долгосрочный характер, внешне отражающийся на мне. Понимаешь, — я не знал, видит ли он этот шрам. — У Ромы… такой же, — удивился Трофимов. — А ты что думал? Для меня это было ужасно… — Ужасно? Он не понял. — Ну да. Замужняя пара носит кольца на безымянных пальцах правой руки. В этом дело. Дело в значении. Знаю, повторяюсь, но я больше ничего не чувствовал. Как пойманное животное в капкан. Страх, страх и страх перед неизбежностью, — его лицо в те моменты. Его наслаждение. Его радость. Его движения, прикосновения, фразы. Глаза… больше всего пугали они. Той жадностью и ненасытностью. Желанием и истомой. — А когда он поступил и съехал, всё пошло на спад. К моей радости. Ничего не закончилось, но я был на время спасён. А то, что случилось потом, ты знаешь, — хорошо, что никогда не узнаешь о том, что я согласился лечь под него. — Да, примерно знаю. — Ну как? Стал лучше понимать меня? Ответ знали мы оба. — Я бы сказал, — но его голос перекрыл другой: — Опять ты большой купила. Я же не съем! — А-а, возьмёшь домой, Гера! — знакомые голоса. — О! Не может быть, — её стремительные глаза обнаружили меня. — Иван, давно не виделись, — подоспела она, а Гера нет. — Привет, — неуверенно захлопал глазами Гера, смутившись и покраснев. Занимательная черта. — Надеюсь, не отвлекаем. — Вообще отвлекаете, — подал голос Трофимов. Юля тут же посмотрела на него. — А! И ты… ты ведь Тимур? — Откуда знаешь? — прельстил он. — Я сказал, — Трофимов недовольно уставился на меня, будто у меня права не было. — Но как бы то ни было, — пихнул меня ногой, — мы заняты. — Не лги, — пнул его в ответ. — А ты уверен? — А что насчёт тебя? — У вас тут на удивление жарко, — с глубокой интонацией отметила Юля, обмахиваясь рукой. — Да садитесь, чего уж, — согласился Трофимов со вздохом. Мои знакомые точно не будут такими опасными как его. Гера сел с моей стороны, своими красными щеками прося прощения за подругу, а Юля с Трофимовской, чтоб наверняка. — Я – Юля, а молодой человек – Гера, — как всегда представила она. — Ну, приятно, — заглотил вилочку Трофимов. — И когда только с ним познакомились, — не слишком уважительно кивнул в мою сторону. А где же понимание и желание помочь? — В прошлую пятницу. И кстати, — зоркие девичьи глаза с обидной и злостью посмотрели на меня. — Ты обещал зайти, но так и не пришёл, — надулась Юля. Я обещал? — Он заболел, — ответил за меня Трофимов. — Правда? — её тон сгладился. — Не знала, прости за наезд! — Да ничего, — Трофимов не сводил с меня глаз. — Не пырься на меня, — не удержался. — Хочу и пырюсь, — скрестил руки. Он что, обижается? На что? На Геру и Юлю? Что за поведение? — У вас разборки? — предположил Гера, ещё не притронувшись к еде. — Семейные, — добавил Трофимов. — Внутрисемейные, — уточнил я. — Се… мейные? — не понял Гера. — Вы типа встречаетесь? — не прожевав, дала свою версию Юля. — Встречаемся, — кивнул Троф. Да. Так давно, что не помню с каких пор. Гера разинул рот. Его надо успокоить. — А чего никакой реакции? — удивился и Трофимов. — Потому что тебя можно описать одним словом. — Каким? — Мир, дверь, мяч на английском, — Трофимов вскинул брови, в голове переводя слова. — Пиздобол, — кивнула Юля. — Дура, не матерись! — на этот раз Гера не успел отковырять кусок, чтобы засунуть Юле в рот. — Я не матерюсь. — А что это за слово было? — Ой, не парься. Один раз пережить можно. — Юля… — почти всхлипнул её спутник. На этом мы остановились, не разрешив возникшие вопросы. Юля решила завязать разговор с Трофимовым, который старался отвечать более-менее заинтересованно, но я-то видел, что он делает это через силу. Не понравились ему внезапно появившиеся знакомые, что прервали почти законченный рассказ. Я могу продолжить, думаю. Так что пусть не парится по пустякам. Но вслух я этого не произнёс, поэтому видел, как он пытается удержаться от зевков и взглядов на меня. Гера хотел о чём-то поговорить, но так и не начинал, смотря на Юлю и краснея. — Не думаю, что Трофимову она понравилась, — прошептал я ему. Казалось глупым, держаться подальше от тех, с кем за один столом сидишь. — Да ты посмотри на неё. — А ты за неделю ничего не придумал? — У меня мозги не гения, а самого обычного школяра, что краснеет из-за всякой фигни. Смотри, как она рада… — А посмотри, как рад Трофимов… Тимур, Трофимов. Чего ты не ловишь свой шанс? — А что мне сказать? — Да, что Гере сказать? — нагнулась через стол Юля. Испугавшись, Гера упал назад со стулом. — Ты жив там? — Всё нормально… — не считая его лица, стула, речи. Он должен быть храбрее. Ради того, что ему дорого. А сам-то. — Юля, — обратился к ней Трофимов. — Да. — Что ты думаешь об этом парне, — он указал на поднявшегося Геру, заставляя того сильнее краснеть. Точно слышал, о чём мы перешептывались. Или понял. Проще понять, мне кажется. — О Гере? — девчушка посмотрела на парня, колыхая розовые пряди. — Ни на кого его не променяю, — слишком чистосердечно. — Та-та-да, — всё его лицо покраснело, — что ты говоришь, — он сильно опустил голову, скрывая длинную улыбочку. — Потому что он один-единственный для меня! Красный, точно банка от кока колы, и счастливый, как пузырьки в ней. — Спасибо за беседу, — произнесла Юля у выхода. — Вам в какую сторону? — Туда, — куда ведёт дорога я не знаю. — Жалко. Нам в противоположную. Ну, — она открыла дверь и первой вышла, — снег! С оранжевого неба опускались крупные неуклюжие снежинки. — Классно, — улыбнулась она. — Ладненько, ещё увидимся. Тем более, надеюсь, что ты, Вань, болеть не будешь и навестишь нас. Вместе с Тимуром. — Постараюсь, — а если я так говорю… нужно обдумать этот момент. — Пока, — помахала рукой она. По старинной привычке обошёлся кивком. — Они странные, да? — спокойно спросил Трофимов, смотря на удаляющуюся пару. Снова о чём-то говорят. — Ты бы хотел жить такой жизнью? — Да. Хотел бы. Рука Геры потянулась к Юлиной, но она первая ухватилась за него. Жить тихо и мирно, не знать боли и думать о том, как признаться девчонке, что тебе нравится, не имея ни малейшего опыта. — И кстати, разве это не обещанный снег? — снежинки при своей маленькой скорости быстро собирались на шапках. Разве я только не думал об этом? Его давно не было, и он решил снова прийти. Тёплый. Родной.