Мне (не) всё равно

Когда идёт снег, становится теплее. Когда такими пышными хлопьями, ещё лучше. И то, что они падают на ресницы и очки, можно простить. — И зачем ты сказал, что мы встречаемся? Гера будет подозревать меня в том, чего я ещё не сделал. — Да ты видел, как тот парень краснел? Ответить не так нереально было! Лишь бы посмеяться. — А ты хотел бы, чтобы это было взаправду? — издёвок нет, но это не означает, что Трофимов на полном серьёзе. — Ты даже не знаешь, когда у меня день рождения, — из-за этого же ссоры происходят? — Это так. И когда? — Ха… седьмого августа. — Поздно. — Не позднее тех, кто в декабре родились. А ты? — Двадцать восьмого марта. — Не лучше. — Есть такое. А у Кита шестого мая… ни рано, ни поздно. Жалеть можно вечно. И я буду делать так каждый раз, вспоминая это… Трофимов же тогда что-то сказать хотел, но не успел. — Левин! — никакого эха на пустынной улице. — Давай помечтаем. — Что? — мечтать – дурное словечко. — Я бы даже назвал это так, — Трофимов развернулся и спиной шёл вперёд. Он сатанился на мешающие обзору снежинки, но не корил и не материл их. Принимал такими какие они есть… вот так-то. — Помечтаем о том, чтобы помечтать о чём-то! — Чё? — запутался. — Ты серьёзно? — фыркнул. — Просто. Помечтаем. Например, было бы круто стать космонавтом, — какой заезженный пример… — Ты предлагаешь тырить чужие мечты и накладывать их на себя? — Называй это так, — шире улыбнулся и остановился у пешеходного перехода. — С чего ты взял, что красный? — В твоих очках отражается. О, зелёный. Вокруг автомобилей не было. Никакого шума, визга, выхлопных газов, преград. Людей тоже. Нет лишнего галдежа, шёпота и колючих глаз. Только я, Трофимов и крупный снег. Сияющее ночное небо, тишина, конец января. — Давай, твоя очередь. — Ты знаешь, о чём я мечтаю. Гадать не нужно, и гением быть тоже. — Забудь об этом! Представь, что ты – не ты, отсюда следует, что и мечты у тебя-нетебя другие. — Неменя? — понимаю, Трофимов пытается всячески поднять мой настрой, а я… отказываюсь от него. А почему бы не поучаствовать? Почему бы не пофантазировать? Чего сейчас-то боюсь? Придумать что-то… люди обычно мечтают о деньгах, власти, любви. А меня они сильно не привлекают. Если буду говорить с замешательством и неуверенностью ничего прогрессирующего не получится. А это трудно. — Хочу… увидеть звездопад? — блин, вопросом вышло. — Хм, а неплохое желание, — на него налетела снежная артиллерия. — Пф! Думаю, возьму на вооружение. Так, я бы хотел слетать в… куда бы? Англию или Канаду. — А… — пока Трофимов думает над своим ответом, мне нужно думать о своём. — Хочу… разбираться в физике. — А-ха-ха, ага. Хочу высокооплачиваемую работу, на которой ничего делать не надо, — ну и дурак. Зато такие мысли и меня посещали. — Хочу никогда не болеть. — Хочу посетить все кинопремьеры. — Хочу научиться лучше играть. — Хочу получить Нобелевскую премию за какую-нибудь херь, которую все признают. — Хочу королевский титул. И нас унесло далеко — Хочу стать известным. — Хочу, чтобы… меня стали узнавать на улицах. — Хочу открыться. — Хочу другую… жизнь, — я не могу оставить то, чего желаю. Упражнение Трофимова провалилось, потому что не задалось с самого начала. Если мы – не мы, то мы и желаем мыслить так, как бы не стали. Думали об этом и находились под напряжением. — Хочу… тебя, — Трофимов остановился, за снежной пеленой взирая на меня. Проморгался. — Я не закончил ещё. — Надеюсь. — Трудно обозвать, — плечи Трофимова поднимались и опускались. Дыхание глубокое. — Что ты хотел сказать в «Синнабоне»? — Когда нам помешали? — согласился. — На чём ты закончил? — Эй… — Да помню я. Помню. — Долгая пауза. Трофимов опустил руку на шею. — С твоей стороны Рома для меня представляется расплывчатым пятном. Потому что… я так и не понял, что он сделал с тобой, — кроме последнего. — Представь самое ужасное и унизительное и всё станет на свои места. — Не могу, — утвердил он. — Я никогда не смогу увидеть реальность такой, какой её видишь ты, — так и есть. — И это не даёт мне покоя, — покорная улыбка, — похоже, мой кругозор слишком узок. — Может и так. Кажется, я всегда знал, почему Рома выбрал меня, но сомневался в своём ответе, потому что… ну, потому что я – не Рома. Я не знаю, как он мыслит и зачем делает это. Могу только догадываться. — Вне зависимости оттого, правильные ли мои рассуждения, Трофимов жаждет услышать их. — Я заметил, что ему нравится, когда я говорю «нет». Прошу не делать того, что не нравится мне. Его это… заводило. Разжигало в нём новый огонь. Более сильный. Если ты что-то отрицаешь, то он больше хочет реализовать это. Тебе назло. Мне назло и ненависть. Мне кажется, что я стал объектом унижений только из-за того, что являюсь его братом… — То есть?.. — Нетрудно предположить, что… ему приносит удовольствие не только «нет», но и все возможные обзывательства, нагнетающие, портящие внешний вид перед обществом. Типа «извращенец», «урод», «насильник». Ты же знаешь наше общество. Стоит затронуть тему, как люди начинают шевелиться, — ну точно черви, выползающие из-под земли, — высказывать своё мнение. Негативное мнение. И что же будут люди думать о насильнике? Они уже будут его презирать, осквернять своими словами и взглядами. Если он изнасиловал родственника? Верно, мнение ухудшается. Только и слышно «они не должны жить», «сжигать таких надо» и прочее. А если это был твой брат? Гомосексуализм в России не в почёте, а когда это затрагивает подобные темы… люди неистовствуют. Чем хуже для него положение, тем, соответственно, и лучше. Никто же не знает. — Левин… — Знаю я, что это звучит тупо. Но… видел бы ты его в те моменты… тогда бы точно понял. Глаза. Губы. Лицо. Дыхание. Биение сердца. Вожделение. Страсть. Дрожь эйфории. Слова… длинные и нескончаемые. Вечные. Касания, движения. — А вообще, — вдохнув мало воздуха, я позволил лёгким полностью опустошиться, создавая рассеивающуюся брешь между мной и Трофимовым. — В край не понимаю, почему для тебя имеет значение твоё… происхождение. Ты же нормальный. Намного нормальнее меня, а тебя заботит такая фигня, — я попытался улыбнулся изумлёнными серо-голубым глазам, да засмущался. Улыбка искривилась. — Ты думал об этом? — так он этому удивлён. — М… как сказать, почти что. Конечно, ясно, что дело в твоём отце и его поведении к тебе, но… чтобы вождя такое волновало – неубедительно! — Вождя? Меня? — он не знал? И откуда глаза навыкат? — Не меня же. Я забыл, что про себя Трофимова так обозвал. Привык, и не разделял имени и прозвища. Трофимов – вождь, а вождь – Трофимов. Никто больше. Никаких случайных ассоциаций. Вожди же всегда такие? Самоуверенные, наглые, напористые, считающие себя важными, правыми, лучшими, имеющие право вытворять то, что хотят, говорить так, как хотят, и принижать тех, кого угодно? — Так может, я стал таким именно из-за него? Сделай больно раньше, чем кто-то сделает больно тебе. Самозащита. Притом дерьмовая и лузерская. Да, он говорил, что начал себя так вести, после того, как на него стал кидаться отец. Но Трофимовская уверенность не кажется хрупкой и созданной посредством угнетения. Она другая. И он другой. — Всё может быть, — повторился я. — О’кей, забили, да? — мальчишески улыбнулся Трофимов, приближая лицо ко мне. — На что?.. — Ты уже это сделал? Ну и отлично! Давай свалим отсюда. Он ухватился за мою руку и побежал. Опять. Куда его вечно тянет? Зачем? Снег не поспевал за нами, но атаковал напрямую, нападая под углом и колясь, тая или застывая. Рука Трофимова была такой горячей, что обжигала крепким прикосновением, но не позволяла таять, превращаясь в воск; а сам Трофимов излучал несвойственную и противоречащую сердечность, которой он был рад… рад так, как рад и Виду, и Тохе, и мне… сейчас мне он рад каждый раз, как завидит: утром, днём, вечером, ночью. Постоянно. А я ему рад? Пожалуй, да. Больше чем Тохе или Виду. Он же всё время со мной: утром, днём, вечером, ночью. Не спускает глаз, следит, влечёт за собой, исправляется. Понимая, что совершил ошибку, уже просит прощения, говорит то, что я и так знаю: что он ничего не понимает. Это нормально. Нормально не понимать людей, потому что никто действительно не знает их. Даже они сами… Даже думая, что знают себя лучше других, они легко могут провалиться, сделать всё не так, как ожидали от себя, сорваться, сказать лишнее, совершенно ненужное, но правдивое и честное. Я бежал, не замечая усталости, хотя мои пятьдесят метров давно исчерпали себя, слышал шумные шаги, сбивчивое дыхание, хруст свежего снега, видел и ловил очками, ртом и носом, невнятно фыркая, многочисленные снежинки, что становились крупнее, легче, важнее, закрывая своими тельцами обзор. Очень нагло и некрасиво с их стороны… Привёл Трофимов во дворик, где по определению площадку в течение недели должны разнести, потырив болтики, сломав лестницы и повыдёргивав верёвки, но с ней этого ещё не произошло. Снег уже скопился сантиметровым слоем, очерчивая каждую лавку, урну, ступеньку и бордюр. Трофимов подошёл к турникам. Только поднял руки, как ухватился за перекладину. Голыми пальцами. Мысленно ощутил, как ему обожгло ладони. Он был уже весь красный от холода, которого, как такового, не присутствовало. Когда он послал вопросительный взгляд, я понял, что мне тоже не следует забывать быть рядом с ним. Наедине. Тройка фонарей освещала площадку, подсвечивая снежинки. Они больше блестели и выделялись, кружились как пьяные, не представляя куда ступить, и сталкивались друг с другом, выходя из передряги целыми. Передряги в школе… — Я тут вспомнил, — необычное вступление для меня, — в школе. Ты никогда не матерился толком, а находясь здесь… ты делаешь это ежедневно. — Я… пытался исправиться, — он повис на руках, подогнув ноги под себя. — Серьёзно? — Не получалось. Но я не должен был вызывать подозрений, так ведь? — улыбнувшись, Трофимов качнулся. — Каких ещё подозрений? Если тебя рассердить, то ты будешь матюкаться направо и налево? — А-ха-ха! Да, именно так! — выкрикнул он в пустой двор. Эхо быстро разнеслось. — И тем более, Тоха сказала, что я стал меньше таким образом выражаться. — Ей вроде как лучше видно. — Ну да. Старуха, как никак, — он оттолкнулся от земли и перевернулся на перекладине. — По сравнению со стариками, она ещё… — …та штучка! — договорил за меня, держась на руках. — Что ж поделать, такая она… умная и мудрая, и другие слова, которыми можно описать эрудированного человека. — Которых ты не знаешь. — Но я же не гений, куда мне, — его начинало трясти. Конечно же, столько на руках своё тело удерживать. — Гений из тебя бы не вышел. — Почему? — Ты… такой наивный, — сказал-таки. Трофимов спрыгнул, стряхивая руки. А мне может прилететь, как в старые времена. — Я это тоже понял, — он упёрся на одну балку со мной. — Говняно быть таким. — Похоже, — усмехнулся. — Каким ты помнишь Жданова? — И как ты к этому вернулся? — к теме не по душе. — С помощью твоей наивности. — А. Ну да. Мог и сам догадаться. Разве я не говорил, каким он мне представлялся? Всё то же самое. Зачем расписывать? — И больше ничего? — Ничего. Много радости, беспокойства, эмоций, слов, откровений, а на самом-то деле… странно, что люди легко на такое ведутся. — Странно. — Или нет? — Или нет. — Левин! — Ха… — мне захотелось засмеяться, но весь смех ушёл в губы, что растянулись в неопрятной улыбке. — Люди всегда тянутся к тем, кто проявляет к ним интерес, они думают «ему-то я точно могу раскрыться», да и те люди, что улыбаются и якобы понимают тебя, накидываясь своим присутствием и значимостью, всегда цепляют. Потому что людям не нужны унылые лица в их окружении. — А вот ты? — А? — Тебе он каким представился, когда ты только увидел его? Воспоминая скоро были вытеснены теми, что я получил в тот день. Чёрт… Трофимов-то об этом не знает… сраный день, да? — Позёром. А потом я не знал, что особо думать о нём… проще было не думать. Позёрская улыбка, позёрские слова, позёрские действия и только интерес был настоящим. «Ты можешь быть и лучше» – в каком же ключе? — Выебонщик скорее. — Для тебя. — Да. Намного лучше и правдивей. — Тогда ты назвал меня жертвой, — тогда, когда я встретил Жданова и переписал данные о нём в своей голове. — С-слушай, — он запнулся, — я… сожалею о тех словах, так что давай не будем о них вспоминать… — И почему сожалеешь? — может, Трофимов прав, а я хочу пострессовать. Но сейчас я почти спокоен, только в желудке ощущается пустота, а сердце бьётся там, где оно должно находиться. Совсем чуть-чуть неудобно. Чуть-чуть… — Я ошибся, по этому поводу. Просто это сложно, и не всё в голове ещё улеглось, — Трофимов растерялся. Не тот Трофимов, что на одну колкую фразу мог ответить дюжиной новых, хоть и однотипных. Как же это время далеко. Так далеко, что я уже забыл о нём. Обо всём. Где же оно? Где спряталось? Должно быть, в том ящике, который нужно наполнять заново, подбирая разбросанные вещи. — Да, очень сложно. — Что ты любишь? — Уже не знаю. Боюсь, и не узнаю. Я смог улыбнуться одной из тех откровенных улыбок, что имел в запасе. Не по прихоти или ситуации, она сама выползла, дала обнаружить себя и смущала меня, потому что вызвала на лице Трофимова странное выражение, будто я признался… ему в любви. Может быть, так он и выглядел бы, сказав я нечто подобное, но я не говорил, он не слышал, таких мыслей в моей голове не зарождалось, как и в его, но недоумение, переплетённое с удивлением, стоило того, потому что вспоминая это лицо, я начинал улыбаться сильнее… ну, не каждый день увидишь вождя в замешательстве. Оно многого стоит, как видео на ютубе, принёсшее миллионные просмотры и тысячные лайки, приправленные отборными комментариями, где каждый высказывает своё мнение, не боясь ни орфографических, ни смысловых ошибок. Где никто никого не боится. Улыбка преследовала и не уходила. Была со мной. Кажется, до того момента, как мы с Трофимовым вернулись к Тохе. Хотели зайти, а она приказала отряхнуться от снега, а то потоп ей устроим. Пришлось повиноваться. Развесив вещи, что таки промокли, упали на диван, не снимая одежды. От чего-то тяжело дышали, раскраснелись от существенного холода за окном, а приметя головокружение и ребяческий блеск в глазах, засмеялись. Смеялись, пока не начали болеть горла, а Тоха не ворвалась, спрашивая, что же случилось, не угарным ли газом надышались. Ответить не могли, но смеялись, надеясь, что кто-нибудь из нас двоих соизволит это сделать. Не получилось.