Мне (не) всё равно

— У-у-у! Чую навалит сполна! — восторгалась Тоха, глядя в окно, в которое неистово ломился снег. Не тот дружелюбный и любезный, что гулял со мной и Трофимовым, а новый и озлобленный, колючий и управляемый стихией. Смотреть страшно на серый квадрат, в котором еле прослеживаются очертания машин, домов, дворов, людей – всего того, что обычно можно заметить без усилий, но не без очков. По сообщению синоптиков, которое нам передала Тоха, метель будет продолжаться максимум два дня, то есть мы можем рассчитывать на морозное и жадное утро с горами сугробов, что придётся провинившимся расчищать. Возможно, у кого-то сегодня отменили учёбу, работу, а мне и дела нет – всё равно никуда не хожу, прячусь в тёплой квартирке и не думаю о будущем. А что делать дальше? Как жить? Куда податься потом? А не думаю, потому что всё так же не вижу ответа. Мои мысли по этому поводу чисты как снег. Только менее хищнические. — И хер мы выберемся отсюда, — устало прозевал Трофимов, — начинать паниковать? — Нашёл из-за чего! Тоха с утра на кухне, словно праздник… ах, где-то я уже это проходил. Но готовила она нечто грандиозное и с великой самоотдачей. У Вида день рождения? Или у кого покруче? — А ради кого праздник? — не сумел удержать вопроса за зубами. — Кого? Может быть, чего? — исправила она ещё-не-знаю-что. — То есть? — То есть? — мы взаимно хлопали глазами, свято не понимая друг друга. — Вано! Первый день февраля. Первый день последнего месяца зимы – это нужно отпраздновать. — Да? — задались одновременно вопросом и я, и Трофимов. — Мы так начало каждого месяца встречаем. Правда, кое-кто застрял на работе… Под кое-кем она подразумевала не только Вида, но и всю группу с толстосумом. У них сроки горят – полезно будет, заверила Тоха. — Но не страшно! Я могу и вторую порцию забабахать, — с таким ярким темпераментом ей идти в депутаты стоило… всех за собой увлекла бы. — Может, помочь? — предложил Трофимов. — Ой! Знаю я, как ты готовишь. Больше сберегу, если сама всё сделаю. — Форма не всегда имеет значение… — Не имеет, когда от формы что-то остаётся, а не обгорелые уголёчки, — Тоха была сильно опечалена угольками и жалела их. Я же заострил внимание на Трофимове. Он чувствовал. — Ну было дело, с кем не бывает? — ему оставалось покраснеть для картины, но это же Трофимов – куда ему. Но так лучше – независимо, упрямо, эти черты становятся для меня родными… Какими-какими? — Левин, ты чего? — О страшном подумал… — А? — он опустил бровь. Родной Трофимов… в страшном сне только. — Тоже об участи угольков задумался? — переигрывала Тоха, грустя по неодушевлённым объектам, которые остались в прошлом, но преследуют Трофимова в настоящем. — Немного. — О, пора поливать соусом, — вернулась она к плите, а Трофимов теперь не сводил глаз с меня. — Всё нормально, — с чего-то сказал я. — Не самое страшное. — Да? — Да. — Кажется, я тебе никогда не поверю. Серо-голубые глаза улыбались, совершая противоположное. Пока Трофимов и Тоха нашли ещё тему для разговора и разворачивали её со всех невозможных сторон, я решил отлучиться и отмокнуть в ванне. Вроде стало не так тяжело находиться с ним… или у меня опять реакция затормозилась? Столько всего происходит, когда толком ну ничего же не случается. Зависать в квартире, валяться без дела, слушать разговоры, музыку, Трофимова – это и делал, поэтому неудивительно, что выход за пределы стен стал для меня эдаким важным происшествием. Тем более Юлю и Геру встретили… весёлая парочка. А перед этим… я сделал то, чего не следовало. Сорвался, не ожидая и не предполагая такого действия с собственной стороны. С теми словами горько кольнуло, не иголочкой, а полноценным ножом. А если и дальше такое будет происходить? Я погрязну в аффекте и не сумею контролировать себя. Печально. Очень. Это будет крах. Горячая вода пощипывала и сдавливала, а мне хотелось на время утонуть, полностью погрузившись в жидкость. Жарко, и голова кружится, а разбавлять холодной нет желания. Нужно отмокнуть, раскиснуть, а потом собраться. Что-то я уже не уверен, что выйдет. Прижав к себе колени, вдыхал густой воздух и пытался сконцентрироваться. На чём именно не знал, искал и не находил. Голова пуста, когда не надо. — Левин. Ты долго будешь? — без приглашения вломился Трофимов. А кто бы ещё это мог быть? Женский силуэт и мужской изрядно отличаются: телосложением, ростом; а в случае Трофимова и белым пятном на волосах. — Да. Есть ли смысл удивляться подобной наглости? — Тогда я к тебе залезу. Конечно, нет. — Чё? — Даже полванны не занимаешь, — мне бы стоило расслабиться и отпустить ноги, чтобы заполнить свободное пространство, показав неимение мест, но я сильнее поджал колени. — Прими душ, — головой указал на уголок, где было всё необходимое. И ванна, и душ в комнате разделены. — Не хочу. — Ну и твои проблемы. — Или твои, — он почти снял футболку. — Нет. — Ха-ха. — Трофимов засмеялся, не сняв одежду. — Шучу же. У кого-то отвратные шутки, как у меня. — Несильно напугал. — Голову ещё не мыл? — Не… да какая, блин, разница? — Помогу тебе, а то и шампуни не разберёшь, — он улыбался. Пусть я и не видел, но чувствовал. А про шампуни… правда. Нужно было с полки стащить и поближе поставить, чтобы у Трофимова аргументов не было. Недолго постояв у полок, он выбрал чёрный флакон и опустился на колени у ванны. — Не будешь разворачиваться? — Смотря, что ты делать будешь… — Голову твою мыть, — будто это был совершенно неуместный вопрос. А я скажу, что был! — Сам могу это сделать, — потянувшись к его руке, замер. Вот длиннорукий-то, не дотянуться. — Успокойся, Левин. Сугубо дружеская услуга. Верить не хотел, но развернулся к нему спиной, упираясь на стенку, так же поддерживая загнутые ноги. Трофимов ополоснул водой. Крышка шампуня щёлкнула. Медленно нанёс его на волосы и стал водить руками, массируя кожу головы. Немного приятно. Он аккуратно двигал пальцами, чтобы не разбросать пенистую массу. С шампунем, кажется, переборщил. Голова качалась в такт Трофимовским рукам. — Твои волосы посветлели? — Какими были, такими и остались. — А у тебя тут рыжий. — Значит, не моё, — всю жизнь тёмным был. Таким уж и останусь. Трофимов старался держаться в рамках надуманной скрупулёзности, но всё время задевал уши, грубо проходился по затылку. Щекотно, нежели больно. Сказав закрыть глаза, ополоснул макушку, смывая мутную воду. И ещё раз. Попросил поднять лицо, удостоверяясь, что в глаза не попал – не попал. Только не сказал открывать. Осторожно провёл по волосам, открывая лоб, ничего не делая. Я приоткрыл веки. Свет падал сверху, но Трофимов закрывал его. С близкого расстояния увидел, что его глаза, прикованные ко мне, затянуты туманной дымкой и сомнением, таким тяжёлым и ощутимым, что стало не по себе. Будто наступило помутнение его рассудка, которого ни я, ни он не ожидали. В следующую секунду он одумался, и его глаза вернули былую трезвость и сознание реальности. Трофимов продолжал смотреть на меня, оставляя руки на волосах. — А ты понимаешь, что сейчас полностью голый? — голос не изменился, наполнился наигранным равнодушием, которое так просто раскусить. — А купаются что ли, в одежде? — Нет, — усмехнулся. — Ты голый передо мной. — И? — вот оно что… — Не страшно, что я могу сделать что-нибудь?.. — невнятно растянув губы, отвёл взгляд. — Трахнуть, да? — И это тоже, — не посмотрел. Родной… — Не страшно. — Ему потребовалось повторное подтверждение. — Потому что ты этого не сделаешь. — Ты меня так хорошо знаешь? — Трофимов встал с колен, и я перестал разглядывать его эмоции. — Нисколько. — Это же тупо, — положил ладонь на лицо. — И наивно. От тебя поди заразился. Он протянул руку, предлагая подняться, но это я уже сам сделал. А потом сказал: — Можешь не смотреть, — стоя к нему спиной. — Стесняешься? — вождь готов рассмеяться. — Не комфортно от твоего взгляда, — почти что. Пока самостоятельно вытирался, Трофимов помог расправиться с волосами. Какой заботливый. Слова против были от ума, а лично от меня… не очень-то. Похоже, я получил недостаточно заботы в своё время (чего удивляться), поэтому хочу наверстать, получая подобный подарок от него. В конце концов, Трофимов меня больше не губит, как предпочитал делать раньше, а я не обращал внимания, он проявляет обеспокоенность и волнение, бережность и строгость к себе, дабы не сказануть лишнего, не обидеть меня. Не задеть. Не навредить. В это сложно поверить. Трофимов занялся тем, чем хотел, а я отлёживался на диване. Потом позвала Тоха, по-прежнему находясь в самом лучшем расположении духа (она в другом когда-нибудь бывает?), и предоставила нашей оценки свой пир. Тоха – мастерица, и спорить с этим невозможно. Столько всего приготовила – глаза разбегаются, а пахнет-то… с ума сойти. Её парню повезёт, а если решит на кого-то променять, то пожалеет стократно. Много раз про себя повторил «с ума сойти» – еда такая вкусная, насыщенная, а главное то, что вкус невозможно забыть, всё гармонирует и замечательно сочетается. Тоха часто спрашивала, как нам, нравится ли, а то вдруг Вид обманывает, не желая обидеть мимолётным словом, но наши слова не могли оправдать её возможных предположений. Она приняла к сведению и сама искала минусы там, где их не было для нас. — Невозможно тебя не любить, — особо галантно поблагодарил Трофимов за ужин. — Такого рода благодарности кажутся наигранными, — возразила Тоха. — Могу посуду вымыть. — Сама справлюсь. — Тогда Левин. — Не приплетай Вано. — Пизжу я, — улыбнулся Трофимов и остолбенел. Будто вспомнил мир-дверь-мяч на иностранном языке. Согласился же. Максимум, на который Тоха согласилась, – убрать еду в холодильник, после мы можем испариться и заняться своими развлечениями. «Домашние дела – дело старших, а дети могут поиграть» – так и сказала. — Левин. — М? Привычно разлёгся на диванчике, а Трофимов в кресле, вытянув ноги. — Знаешь, что сделало бы этот день идеальным? Что может быть лучше снегопада, что затормаживает всяческое движение на автостраде и тротуаре, затмевая обзор каждому прохожему, не закрывшему и не сберёгшему глаза, заползая в мелкую щель, которую он никогда не пропустит, и измываясь над теплолюбивыми созданиями, которые пожелали бы остаться дома, да обязанности таковы? — Нет. — Ну подумай, — наевшись, мурлыкал он. Точно кот. Ти-мур. Тим либо Мур. Точно второе. Засмеялся. — Ты чё ржёшь? — Нет, — смех мешался с речью. — Ничего. — Смех без причины – признак дурачины. — Ну да, — Мур… Трофимов лучше. — Ты закончил? — Да. Так что там о том, что может сделать день лучше? — Игра на скрипке. — Включи на компьютере, — Тоха свободно подпускала к компу. — Твоя игра. — Может… не сегодня? — Если не сегодня, то и толку не будет. Это же такой отличный день, значит, надо сделать его лучше! — призыв Трофимова не подействовал на меня. — А вдруг не получится?.. — Откуда сомнения, Левин? Ты отлично играешь. — Может, навык утратился? — Тупая отмазка. Почему ты не хочешь играть? Тебе же нравится? Так ведь? — Н… я не знаю… — Знаешь. — Да! Но я не хочу думать об этом. — Из-за чего? Только не говори из-за того, что мы выступали на улице, и это увидели в инете. — Не из-за этого. — Тогда?.. — …Кит. — Якушев? Ты что, опять вспоминаешь об этом? — я и не забывал. — Как сказать, — по делу, по существу, — Кит сподвиг меня на это. Он был моим вдохновением. Был моей публикой, и ни для кого другого я играть не хотел. На его день рождение я думал преподнести ему подарок в виде отточенной и закалённый игры, не оплошав ни разу. Не допустив глупой ошибки. Но ты знаешь… я уже ничего не смогу сделать… — Не говори так. — И как мне говорить? Я не чувствую больше в себе той уверенности, что была. Уже не думаю, что мои руки смогут вновь создать что-то правильное и чистое. — Скажи, что сможешь, — Трофимов достал большой футляр. — Скажи, что это в твоих силах, — открыл его и достал скрипку. — Скажи, что играешь для себя и никого больше, потому что это приносит тебе удовольствие. — «Поверь в то, во что не веришь» – это хочешь сказать. — Но выбор всегда за тобой. С такими словами обращаются к тем, у кого уже не осталось выбора. Когда выбор очевиден, но тебе предлагают призрачную альтернативу, о которой ты не хочешь думать, потому что решился. Уже. Ещё до этих слов. Может, ради себя, может, ради того, кто стал кем-то родным и единственным в окружении. Ему ты ещё не доверяешь, не веришь так, как бы сам хотел – сомневаешься, страшишься надуманных и обоснованных предупреждений, но желаешь стать ближе к нему, как и он к тебе. Старая скрипка ждала. И дождалась. Не настоящего хозяина, который почти что убил её, а временную замену, которая пытается быть чересчур аккуратной, дабы не испортить её и её музыку, что легко выходила из-под смычка, которой наслаждалась малочисленная публика, которая грела и помогала оттаять и стать ранимым. На время. На скоротечное время, о котором я быстро забуду, потому что есть заботы покруче и сильнее. Как же одной скрипичной мелодии справиться с ней? Вот именно – никак, но она может стать анестетиком и дать почувствовать освобождение, отход от жизни, она внушит всё это и заберёт со своим завершением. Она жестока. Когда закончил, мне аплодировали женские руки, у обладательницы которых были те же глаза полные гордости за незнакомца. Трофимов тоже не оставил в стороне свою радость. А мне оставалось сказать «спасибо», которого я не произнёс. Моя благодарность ужасна, потому что кажется искусственной. Может, такой она кажется мне, но если это прозвучит отрешённо, то выйдет некрасиво. Сошёл и обычный кивок.