Мне (не) всё равно

— А я говорила! — возвестила о победе Тоха, стоя перед окном, не одевшись и демонстрируя худые ягодицы. — Не смотри, — ткнул рукой Трофимов. — Без очков и так не вижу… — Вано можно, а тебе нет. — Да как хочешь, — зевнул Трофимов и уткнулся лицом в подушку. Ночью запутались в одеялах. Точнее они запутались, запутывая и вводя в заблуждения нас. Как-то поделили на двоих, а под утро одно из них свалилось на пол, и мы укрывались тем, что осталось и которого досадно не хватало. Пришлось прижиматься друг к другу, опять пихались, толкались, задевали друг друга. Самим надоело, а потом отключились. Спросонья ударил Трофимова по подбородку, он не жаловался – забрал одеяло, оставляя меня мёрзнуть. А я не из обидчивых, отвернулся к стенке и заснул. Когда услышал Тоху, одеяло укрывало и меня. С позднего утра или даже среднего дня, мы были ещё сонными и зевающими во весь рот. С трудом умылись, отстояв на месте полчаса. Тоха подумала, что мы застряли, где именно – не уточнила. Ни вилки, ни ложки держать не могли, всё валилось из рук. Переспали и расшатали внутренние устойки, которые так долго отлаживались организмами. Всё к чёрту. Ни настроения, ни желания примитивной деятельности, ни мыслей, ни диалогов. — Блять… будто всю ночь бухал… — жевал слова Трофимов. — Есть с чем сравнивать? — моя речь не отличалась от его. — Немного. — Насколько немного? — На много немного. — Злоупотреблял? — еле выговорил. Какое сложное слово оказывается. — …это – говяная история. — А есть не говяные? — Во втором классе я занял первое место на межшкольной игре по окружающему миру. — О-о-о, потом спился? — Потом слился. Еле различимые улыбки появились на наших лицах, но до смеха мы не дошли. Не сумели. — Что-нибудь ещё? Из историй. — М-м-м, в классе я был звездой. — А то я не знал. — Вдруг не заметил? — Если бы ты меня не трогал. — Я даже не могу принципиально рассмеяться, о каких троганиях может идти речь? — …когнитивных? — вымучил из глубин сознания. — Решил умными словечками покидаться? — Знаешь хоть, что оно значит? — Ха-ха-ха, — оживлённо и весело, — нет, — уныло и тяжко. — Мысленные. — Вот так бы и сказал! Зачем плеваться тёмными словами? — С тобой делюсь. — Можешь ещё поделиться, пока я не почувствую свою мизерность и ущербность. — Нужно вспомнить, — заумные слова из медицинской практики, с которой я сталкивался только у педиатра на приёме. И слышал из уст близкого человека. Я был настолько сонным, что быстро отодвинул эту тему на задний план. — Фиб… фибродисплазия, интериоризация, олекранон, акромион, тахикардия, экстрасистолия… — Всё! Хватит! Моя самооценка упала на несколько пунктов от прослушивания этой дребедени и моего незнания. — Надолго ли? — К вечеру поднимется. Не переживай. — И не думал. — Даже обидно как-то… Мои ответы закончились, и я беззвучно выдохнул воздух. — Сходим до «Синнобона»? — с мольбой спросил он. — …я подумаю. Тоха предупредила, что на улице намного холоднее, поэтому мы обязаны, просто обязаны по закону утеплиться, надев все возможные тёплые вещи, что найдём в Видовом шкафу. Не удосужившись подумать, нацепили на себя то же самое, что и обычно. И думать рационально мы ещё не могли – спим на ходу. Решили пройтись по улице без всяких кафешек, то есть пока не замёрзнем. Что ж, мудрая и умная Тоха оказалась права. Холодрыга и ледниковый период! Ожидаемые сугробы подчистили на дорогах и тротуаре, где только тропинку провели. Но сравнить уровень была возможность – Трофимову по колени, мне выше. Ничего сильно не радовало, зато мы проснулись. Моментально. Одновременно подумали о том, чтобы вернуться, но ведь мы вышли – хоть сто метров пройти надо, а то никуда не годится. Многозначно покивали друг другу и пошли. Белая картина заполнила всё. Люди ходили, укутанные в шарфы, детвора радостная носилась, утопая в сугробе, который создал ветер на углу домов. Высотой два с половиной метра точно. Им весело, а от того, что снег рассыпается и не слепливается, грустят, но не унывают, находят новое увлечение и посвящают себя ему. Простые, несмышлёные и довольные жизнью. Рабочие клерки продолжают материться про себя, высказывая негативные мысли своим лицом и броскими взглядами, хотя большинство из них сегодня работать не должны, но не для каждого выходной день – выходной. В таком случае легко понять их недовольные и разъярённые чувства. А уже февраль… моя жизнь убита – это факт, моё будущее неясно – истина. Что будет через день? Неделю? Куда нас закинет судьба? И почему «нас»? Хотя бы меня. За Трофимова решать не могу. Кажется, у него всегда есть что-то на уме, способное помочь выкрутиться, спасти задницу и не попасть в неприятности, а если и нет, то есть сила, которой он тоже умеет распоряжаться. Неудивительно, что у него было столько поклонников. Но к их числу я никогда не примкну. Не в этой жизни, где мне особого места ни с кем не отведено. Всё сложно. Сложнее уроков, укоров, условий, что выдаёт погода. Иной уровень, который я никогда не покорю. Когда Трофимов устал идти по узкой тропинке, он ушёл в дебри дворов, где снега было больше – только ради него он и вышел. Других причин нет. Так как я шёл за ним, мне оставалось идти по заданному пути, делать его более очевидным и твёрдым. Если кто-то решит сократить свой путь, понадеясь на удачу, и пойдёт по нашим следам то, куда ему нужно, он не попадёт и будет бранить себя за выбор и нас, не зная в лицо. — Вот это зрелище! — выкрикнул Трофимов, находя ограждённую полуметровыми стенами футбольную площадку. Снег улёгся ровным под линейку слоем, погребая в себе ворота с порванной сеткой. Его уровень такой же, как и на улицах. Кому по колени, а кому и выше… Площадка ещё не была тронута ногой человека, и Трофимов стал первым. Он, довольный как ребёнок, пробежал половину и, развернувшись в прыжке и вытянув руки, упал на спину, погружаясь в зимнюю массу. Я же спокойно дошёл до него. Трофимов растянулся на снегу, а снег, в свою очередь, обрамлял его стеной. — Тебя очень просто закопать, — сообразил я. — А ты это сделаешь? — Нет. — Тогда ложись рядом, — предложил он, улыбаясь сдавленной морозом улыбкой. — Не буду, — от месива уже холодно, а самостоятельно охлаждать себя я не буду. — Да давай. Прикольно же. — Не могу я спиной падать. — Падай на живот, — и наглотайся снега. — Тем более – нет. — Хватит вертеть головой, Левин, — Трофимов сел, мотая макушкой, а после пружинистым движением вставая на ноги. Сделал шаг назад, Трофимов – вперёд. — Давай руки, — он протянул свои. Пальцы покраснели, но не дрожали. — Зачем? — Если я буду тебя держать, ты ведь опустишься? — Логично. Но… — Классное чувство, ты должен попробовать. Тем более не сигареты и не пиво. — Что ж, правда. Мои ладони, напротив, дрожали. Трофимов спокойно взял за руки, а я сжал сильнее. Если отпустит он, не отпущу я. Не представляя себе это действие, я начал разгибать руки. Дрожь прибавилась, напряжение нарастало. А Трофимов говорил довериться… будто это так легко. Хватка у него что надо, и когда вообще я достигну дна? Где этот снег? Больно далеко, больно долго опускаюсь, а может, снега там вообще нет? Что за мысли? Снег был везде, а значит его не может не быть именно здесь. Когда руки полностью вытянулись, Трофимов наклонился вперёд, и я почувствовал подушку под головой. В это самое мгновение Трофимов отпустил, и уже я оказался в стенах сугроба. Головой и частями тела не ударился, но глаза на рефлексе зажал. — Ты отпустил, — не мог не пожаловаться я, опуская руки в разные стороны. — Отпустил, — порадовался он и упал на спину. На этом можно закончить. Умереть в снегу. Заснуть. Так просто и удобно, ты даже против не будешь. Место тихое, как собственная комната, мягкое, как любимая кровать, а одноцветный фон неба естественней любого светло-серого цвета, что изображают художники на полотнах. Серый… чёрный ураган… как же сильно я любил проводить время с Китом. Отдавал всего себя прогулкам, на которые соглашался нехотя, говорил то, что думал, а если не говорил, то Кит говорил это за меня. Он знал меня лучше других, даже не зная всего. Принимал такого, стоящего в стороне со своим нейтральным взглядом. Как же он мне дорог… но то, что он сделал… то, что случилось, вырезало всё. Да как же вообще… — Если есть, что сказать, говори, — такой Трофимовский голос. — Я скучаю… по нему. Мне его не хватает. Я хочу увидеть его и снова поговорить о какой-нибудь чуши без причины… — Но не можешь? — Не могу… — И не сможешь? — …нет. — А он? — Он тоже. — Откуда знаешь? — Просто знаю, — я не плакал, а голос не срывался. Я начинаю забывать… — А тебе есть по кому скучать? О чём жалеть? — Есть. Я бы просто хотел увидеть его и поговорить. Сказать обычное «привет, как жизнь?» и разойтись с «потом увидимся». — Это?.. — Да, он. Больше некому быть. — А жалеешь? — О том, что никогда не скажу ему правду. — Тебя это больше всего волнует? — Нет. Его волнует что-то больше, чем Рома? — Тогда что? — Ты. — И… почему же? — Я ещё не понял. — Не понял, значит… — Значит вот так. Если я никогда не пойму, то не страшно, главное тупых ошибок меньше совершать, и всё будет зашибись. Может, Трофимов не так сильно любит братца, раз легко променял его на меня. Раз его собственное признание дешевле заботы обо мне… Неправдоподобно. — «Будет»? — Я тоже не знаю, что будет в будущем. Как-нибудь выкарабкаемся. — В смысле, ты и я? — В смысле, мы. «Мы» – мифологическое существо, которое вроде как есть, а вроде и нет. Вместе и порознь. Что-то знаем, да не понимаем. Наблюдаем и не чувствуем. Говорим на одном языке, а внутренне видим что-то другое, связанное только с нашими представлениями. — И как долго продержимся? — Этого и я представить не могу. — Спасибо, — но он меня не услышал, потому что слово не из словаря Ивана Левина. Лежали, пока не почувствовали сон и сладостную тяжесть от выполненного трудового плана, которого, естественно, не было. Пограничное состояние, в котором победу одерживает плохой вариант, следует морально контролировать и не поддаваться. Во что бы то ни стало. Ради… ради чего же? Уже не ради кого. Просто так, чтобы быть? Меня такое не устраивает… Последним испытание стал путь до Кириона. Трофимов попутал дороги, и мы вышли не туда. Шли по обочине, где снега, на удивление, не было. Тихо и спокойно, выравнивая дыхание, видя белый пейзаж, а перед собой высокую фигуры. На голову же выше. Точно так же я шёл за ним, когда повстречались Трофимовские знакомые. Наговорил про Жданова, желая получить ответ, которого не получил. Сейчас немного жалею о тех словах, а Трофимов не вспоминает их, потому что всё вспоминаю я. Говорю, раскрываю темы, несу всякую фигню… да и ещё чёрте что. Как он терпит? Невозможно. Трофимов остановился, я не врезался в него как тогда, не получил незаметного увечья, но руки из карманов достал. — Чего остановился? Без фраз он развернулся ко мне. Былая уверенность напоминает о себе время от времени. — Закрой глаза, — как приказ. — Зачем? — Просто доверься мне, — а вот нежелание совершить ошибку. — Я тебе даже не верю. — Сложно с тобой, — он с улыбкой выдохнул белый воздух и опустил голову, не признавая поражения. — Закрой, — его глаза оказались почти на уровне моих, но всё равно смотрели сверху. Что от него ждать? Чего-то плохого? Конечно, нет. Болезненного? Ответ отрицательный. Внезапного и спонтанного? Вот это да. Закрыв веки, я слышал тишину, которую разрывало шуршание верхней одежды. Нет лишних звуков. Ни от Трофимова, ни от меня, ни от дороги, по которой должны нестись машины, ни от ветра, который ушёл в следующий город. Темнота и глухое молчание пытались донести абсурдные мысли, от которых я отгородился. Вздрогнул, когда что-то ледяное дотронулось щёк, хотя и они были замёрзшими, но не открыл глаз. Руки Трофимова коснулись ушей. Донёсся приглушённый звук электрогитары, и я открыл глаза, когда вакуумные наушники заткнули уши. Трофимов довольно улыбался и произнёс что-то губами, но из-за музыки я не расслышал. — Чтобы слышать, — снял правый наушник, обращаясь к Трофимову. — Можешь не принимать его как должное, — он протянул тот самый плеер, — а как то… что не должен принимать? — И как мне это понимать? — Как хочешь. Просто хочу, чтобы он был у тебя. Потому что должен быть у тебя. — А вот это я понял, — без вражды и опаски я принял то, что отверг позавчера. — С такими темпами наше понимание друг друга достигнет просветления к годам семидесяти. — Ты планируешь столько прожить? — Больше. — Мне тебя разочаровать? — И слышать не хочу! С одной стороны чистый голос Трофимова, с другой – приятная сердцу музыка. Такая атмосфера меня вполне устраивает, пусть и имеет ряд недочётов. Мелких и незаметных без усиленного рассмотрения. Только когда потемнело, мы вышли на нужный лад. По мнению Трофимова, я же дворы не признавал. — Теперь я знаю, куда идти! — горделиво заверил он. — А я – нет. Обходной путь, который предложил Трофимов, не выглядел красной ковровой дорожкой, готовой принять любых гостей, скорее был заброшенным переулком, которых в городе обглотайся. Разрисованные чёрными граффити стены и обычными кривыми надписями, над смыслом которых никто не старался, с рисунками половых органов, наполненные тошнотворным юмором и испачканные в затверделой жиже. — Пройдёмся быстро, и никаких проблем. — Быстро? — проанализировав слова, сообразил в чём дело. — Здесь что, ошиваются твои знакомые? А мы знаем, какие у Трофимова знакомые. Ужасные и нежелательные. — После снегопада их точно по домам разнесло да по пивным барам. Не парься, — Трофимов указал на нетронутую дорогу. Ни одного следа человека или собаки, следовательно, тут никто не проходил за сегодняшний день. Может, правда, не надо волноваться? — Всего один закоулок, и радость тебе. И я должен в это поверить? Он не умеет обнадёживать. Разгребая и прокладывая себе дорогу, мы тратили много времени. Точнее Трофимов. Вперёд не пускал. Я балансировал, чтобы не рухнуть в один из двух сугробов по сторонам. Мрачное местечко. Вызывает дурные мысли. И так тихо. Как в лесу, а мы в городе. Ни машин, ни ора, ни разговоров, ни лая… абсолютно ничего. Сглотнув загустевшую слюну, услышал непривычный звук глотания. Громкий и мультяшный. Спокойнее. Или от холода? Да, мы много пробыли на улице – не стоит удивляться и пугаться. В находящихся по близости домах свет не горел, будто там никого не было или не жило. Повезло, что фонари работают. — Без ног останусь, — наконец-то вышли из тёмного местечка на проложенную дорогу. — Зайдём в магазин отогреться? — предложил я, и внутренности сдавились от услышанного хруста. И я, и Трофимов стояли на месте. Звук шёл со спины. — Здравствуй, Тимур, — голос, как доброкачественная наждачка, шаркнул по ушам. Не успел сообразить, и человек, находящийся позади, прижал к себе, придавливая рукой шею. Крепко и тяжело. Хотел запротестовать и вырваться, да он только вдавил руку, что гортань сплющилась, не оставляя места для воздуха. Я не мог отодрать руку, держался – не более, а мужчина не прикладывал никаких усилий, чтобы постепенно сдавливать меня. В ту же секунду, с произнесённым приветствием, Трофимов развернулся, делая шаг назад, а в глаза ужас… безвыходная ситуация для нас обоих. — Кума? — его голос дрожал. — Я же сказал, что найду тебя, — невозмутимо спокойно проговаривал каждое слово мужчина, будто всю жизнь потратить может на разговор, а я… нет, но его это не волновало. Порыпавшись секунды две, я потерял всякие силы и понадеялся, что отдавленная конечность хоть как-то вразумит его или разгорячит. Он никак не отреагировал. — Можешь не стараться, — голос шёл сверху. — Отлично, — высокомерие срывалось напряжённостью и испугом. — Меня ты нашёл, а Левина отпусти. — Не пойдёт. Кума сильнее сдавил горло. Подступил кашель, на который не хватало воздуха в лёгких. Всё тело горит, невозможно сопротивляться. И вздоха не сделать… От боли зажмурил глаза, напряг связки, да ничего не помогало. Сопротивление тщетно, я чувствую это, как и желание сохранить себя и свою жизнь, поэтому продолжаю глупые попытки, теряя контроль над собой. — Ты пришёл за деньгами, не так ли? — спешно спросил Трофимов. — Наличкой сейчас нет, но я могу сбегать. Принести сколько надо. Ты можешь даже со мной пойти, проконтролировать, чтобы я не улизнул. Левин тут вообще лишний. Кума, забей на него, — но он не забивал. Перед глазами плясали цветные предметы. Собственная хватка ни на что не годится… — Кто сказал, что мне нужны деньги? — словно добрый учитель исправил Кума Трофимова. Но ученику такая подсказка кажется ещё более не понятной, и он теряется, не зная в какую стезю кинуться. — Не нужны? — хлопает глазами. — Тогда говори, что надо, – исполню. Я готов к любой твоей прихоти! Пусть даже… самой гнусной, ужасной, оскорбляющей. Я ведь понимаю, что опоздал с выплатой, поэтому намерен компенсировать каждую мелочь, о которой ты только вспомнишь. Будь то какая-то хрень, или… или нет. Увлечённый монологом Трофимова Кума совсем чуть-чуть ослабил хватку, но того было недостаточно для полноценного вздоха и восстановления… кислорода в крови. Втянул подбородок как мог, поджал все мышцы, чтобы создать дополнительное расстояние от моего горла до его руки, но ничего не помогало. Я уже готов безвольным мешком повиснуть, зажатый между крепкой рукой и телом. С таким трудом даётся оставаться в сознании. — И вообще, нахера тебе Левин? Ты его знаешь? Он тебе задолжал? По-моему, нет. Здесь дела только у меня и у тебя, а третий – лишний, — но у Кумы было своё мнение на этот счёт, которое он не собирался озвучивать – Трофимов и так всё понимал. — Давай прямо сейчас я сделаю что-нибудь?.. Ну, например, разденусь до гола? Смех да и только будет, не правда ли? Теперь и самому стало интересно, сколько продержусь на таком морозе. Всё себе точняк отморожу. — Кума смеялся недолго, но он позволил себе это сделать. Статно, с мерой, с высокомерием. Жёстко, щетинисто, остро. — Вот видишь? Даже от представления этого смешно становится, — да нисколько… придурок. — Ну, так мне начинать? Лимит времени будет? Или я могу позволить себе медлительный процесс? А если у тебя есть телефон, то мы можем разбавить его музыкой! — Трофимов вёл себя истерично. Не так, как мы обычно представляем себе, по-другому. Его накрыла паника, тревога, сумасбродность. Страх. Если это слышал я, то Кума подавно. Дерьмовый из тебя актёр, Трофимов… — Приступаю?.. — Он настолько ценен для тебя? — грубый голос выдавал льстивые вопросы в то время, как рука снова прижала шею к телу владельца. Больно… душно… Как открыл рот и втянул воздух, до меня дошло, что ни капли не поступает. Задыхаюсь. Всё тело медленно сжалось к точке, находящейся внутри меня, мышцы напряглись до невозможности, а пальцы никак не могли отодрать пресловутую лапу человека. Он ведь человек? — …нет, но, послушай… — Тогда чего изнашиваться из-за него, — с сильной давкой из тела донёсся жалкий скул. Темно… — Прекрати! — отчаянный крик, которого Кума ожидал. — Не понимаю, с чего ты взял, что выплата долгов обязательно производиться деньгами, — Кума отпустил и продолжал держать. Я же боялся вдохнуть больше должного, потому что его рука вновь могла вернуться на место и душить меня. — У тебя там какой-то бзик, может, подлечишься? — Кума! Оставь его. Я… я серьёзно сделаю, что попросишь. Только его не вмешивай… — Не пойдёт, — тело настолько онемело, что я перестал его чувствовать, а мелкие вздохи, казалось, не доходили до лёгких. — Он уже вмешан. — Каким боком-то?.. — С твоей стороны. Кстати, что ты знаешь о долгах. Отвечай, не бойся, за неправильный ответ пацан страдать не будет, — Кума говорил так же доброжелательно. Добро выбирает разные одёжки… — …их нужно возвращать вовремя. — Ещё. — Плата за услугу. — Обязанность, цену которой определяешь не ты. А ты, Тимур, накопил слишком много. Ты даже не думал, как будешь всё это разгребать, не так ли? Думал отмазаться деньгами, с которыми у тебя, кажется, была напряжёнка. Зато теперь у тебя напряжёнка со мной. — Так я говорю же! Сделаю, что попросишь… — Замолчи, — приказал твёрдый голос. — Цену, которую представляешь непосредственно ты, слишком низка, чтобы возместить то, что ты задолжал. Простая арифметика: тебя не достаточно. Уже не хочешь ничего добавлять? — кидал всякий удобный раз вызов он. — Лично я уже выбрал для себя, чем ты мне будешь платить. Ведь только кредитор выбирает стоимость, которую ты, дебитор, обязан… исполнить. — Трофимов ничего не предпринимал. Предполагаю, о чём он думает: если сдвинется, то прощай Ванина шея. — Что думаешь об этом, парень? — голые холодные пальцы схватили под челюстью и опрокинули голову. — Стой на месте, — лёгкий шорох остался шорохом. Это был действительно мужчина. Высокий, выше Трофимова. На пол головы? С щетиной, а чёрные глаза видятся добрыми. Улыбчивыми. Чёрт… твою мать… — Ты обесценил себя, — он поднял голову и посмотрел на Трофимова, потому что впереди был только он. — Продал за мизерность, и стал подобием клетки, от которой ничья жизнь не изменяется – больно ты мелкий и ничтожный. Правда, твои эмоции ещё чего-то стоят. Нет ничего лучше лёгкой обречённости, что скажешь? — Кума обратился к Трофимову, а после посмотрел на меня. Он не выдыхал белоснежный пар, будто не дышал… или его дыхание настолько холодное, что сравнимо со здешней температурой. В глазах, что светили добродушностью, промелькнул дикий блеск, который означал конец разговорам. И не только… инстинкт самосохранения ныл как больной, приказывал убегать как можно дальше, даже если кости будут разбиты на щепки, кричал и срывался с цепей. Дикий зверь, готовый убить. Очередные пререкания, закончились удушением. — Что для тебя самое ценное? — сквозь щели полузакрытых глаз, я видел, что он продолжает смотреть на меня. Кит… был. И, кажется, остался. Я не знаю… — Люди говорят семья, друзья, близкие. Но всё это сладостный пафос, чтобы не показываться эгоистами. Чтобы не загнобили за правду и истину. Я удивился, но не его словам. С левой стороны доносился нарастающий звук. Плеер ещё работал, и я только сейчас услышал песню. «Let's go again!» – прокричали в наушнике. — На самом деле для человека нет ничего ценнее, чем он сам. Если ты сдохнешь, то кто же будет любить твоих близких, друзей и всех прочих? Если тебя не будет, то какой смысл во всём этом? В таком случае, тебе никто не нужен. Да и ты тоже. Вторая его рука коснулась моей, и я вздрогнул. «Спасайся!» – кричал инстинкт, а тело не могло ответить. — Но люди полагают так: если я буду беспокоиться только о себе, то все отвернутся от меня и возненавидят. Печальная судьба, не так ли? Человек, думающий подобным образом, с трудом задумывается о своём теле и не понимает собственную ценность. А раскрыть её очень просто. Например, только лишившись ног, человек понимает, как много они значили дня него. Ни родственники, ни друзья не подарят ему новых. Он потеряет часть себя и будет страдать. Потому что поймёт, насколько ценны они были. — Мои же ноги подкосились. — Я не буду лишать тебя ног, — усмехнулся шутке он, а рука сжала мою. И всё стало ясно. — Кстати, неплохо играешь. — Его рука легко покрывала мою и управляла ею, одним движением загибая. Негибкие кости и мышцы сопротивлялись. Резкое растяжение выгибающейся кисти нарастало слишком быстро. Нет, нет… — Смотри внимательно, — он поднял голову, — я хочу увидеть его страдание на твоём лице. Первая секунда была секундой сопротивления всего: мышц, связок, сухожилий, органов, чувств, ощущений, тела; первые три сопротивлялись активнее на стыке самой руки и кисти, а мозг в тот момент продолжал отправлять команды, которые выполнить я был не в состоянии. Я чувствовал это. Настоящую физическую боль, которая нарастала вместе с отбойными ударами сердца. Вторая секунда отдала часть на рывок, с которым я услышал хруст. — А-А-А-А! — и сорвал голос. I won't play your game