Мне (не) всё равно

POV Трофимова Он увидел его страдание на моём лице. Он получил, чего хотел. Он вернул себе долги. Крик разорвал стоящую тишину, закрепил страх, от которого я не мог избавиться. Я никогда не видел, как ломают кости, а если и видел, то всё происходило по тупой случайности, даже открытые не были такими. Не было крови, не было столько боли… внутри меня. — Левин… — голос пропал. Когда Кума отпустил его, он не удержался на ногах и повалился на колени, падая почти всем телом. — Левин! Держись, — я упал рядом, желая подхватить его, обнять за плечи, но его тело так тряслось, а я продолжал слышать тот крик. — Пожалуйста… — снег под ним пропитывался кровью. — Спасибо за зрелище, — с аппетитом произнёс медведь. Хотелось встать, набить морду, обкидать всеми матерными словами, но… я не мог сейчас оставить Левина, при том, что толку от меня в этом деле не будет. Кума удалился так же, как и появился, неслышимо, а мне срать на него было. — Левин. Левин! Левин, слышишь меня? — я наконец-то дотронулся до него, но он не отреагировал. — Я… чёрт, просто держись. Слышишь? — но он не слышал. Слёзы текли по лицу, а он потерял сознание. Когда поднял его, увидел, во что превратилась рука… Блять. Да кого же хуя? Чего мне тогда конечности не переломал!? Будто разорвана хищнической пастью. Кровь, мясо, кость… тянуло зарыдать. Я не мог позвонить и вызвать скорую. Мало того, что при себе ни хера не имел, так и не одного магазина! Блять, куда всё подевалось? Ни прохожих, ни машин. А Левин с каждой минутой всё бездыханней. Держись же… я же не прошу невозможного? Травмпункт оказался ближе, но мы потеряли слишком много времени. Я разорался в коридоре. Не умолкал до тех пор, пока чёртового врача не привели. Они ещё и бумаги требуют заполнять! Уёбки, задолбали! А что писать, я не знал. Сердце давно заполнило тело и било с такой силой, что я качался. Имя, фамилия… чуть свои не написал. Потом пришлось переспросить, правильно ли я расслышал. Сильное обморожение, все ткани повреждены, процент на восстановление… А после на меня гнали, это же важно, ответ нужен сейчас. «Не поддаётся ремонту». Но я не мог решить за него… не мог, но решил. Поставил число, роспись, отдал в руки и стал ждать. Невыносимо долго в приёмной операционной, в которой никогда не был. Какая-то медсестра вынесла его одежду. Для операции снять надо было, сказала она. — Позаботься о том, чтобы в его палату никого, кроме врача и меня, не пускали, — сказал тогда я, хотя ещё и с палатой не разбирались, но я чую, что это будет одноместный номер. — Послушай, — успокаивала она, — не я этим занимаюсь… — Я заплачу. Сколько надо… и за эту операцию тоже, — больше произнести я не смог и разрыдался. Только держись… Я не спал всё время. Не спал, сидя рядом с ним и видя нисколько немирное лицо с красноватыми полосами, отходящими от глаз. Слёзы замёрзли. Замёрзла и надежда. Он не простит за принятое мной решение. А что делать? Процент… меньше одного. Не простит, и я себе не прощу. Я должен был помешать Куме, но если бы я кинулся, он свернул ему шею. Одним движением, поэтому-то и держал руку на горле. Ему это легко сделать… Левин, по сравнению с ним, – маленькое животное. Испуганное и забитое, и лишённое части себя. Сумел-таки с врачом договориться о конфиденциальности и особом пропуске. В придачу Левин подхватил жар, кололи медикаменты. Я не отходил ни на секунду, сидя перед кроватью и всматриваясь в то же лицо, покрасневшее и покрытое испариной. Когда очнётся, будет измождён. Со всех сторон, а вина лежит на мне… Стряхнув пот со лба, остановился и пригляделся. Я всё думал и думал об этом, но никак не мог принять… Заведя чёлку, прикрывающую лоб, назад, так и смотрел на человека, прикованного к кровати, в котором отчасти видел Рому. Настолько похожи, что совсем разные… — Да что же это, — я убрал руку и опустил голову рядом. Насколько для меня дорог Левин? Почему я дорожу им сильнее Ромы?.. Я уже знаю. Я получил ответ. И сегодня, и вчера, и неделями ранее. Он – моё отчаяние. Боль, отчаяние и страх. Вот кто он для меня. Вот кем он стал в моих глазах. Эти чувства намного сильнее любви, потому что от них страдаешь больше. Они такие сильные, что нельзя обойти их стороной, а эта любовь… может, я уже не испытываю такой страстной симпатии, как раньше? Столько его не видел. Каждая еда остывает. Так почему бы не остыть и этим чувствам? Они легко могут это сделать, а меня это не будет волновать, потому что со мной сейчас он… боль, отчаяние и страх в одном лице. Вот, что я олицетворил в Левине, вот почему я забочусь о нём, как о себе – будет больно ему, будет больно и мне. Он – БОС. Ему ведь нравятся сокращения? Но сходство с Ромой… они братья, в конце концов, гены и не такое творят, но… почему я раньше никак не замечал? Смотришь на Левина и видишь Левина, нет никаких Ром. А стоит маленький признак привить, и говоришь себе «а реально похожи!». Бредни. Не бывает такого. Но сейчас, может быть, что угодно и как угодно. Что там Левин говорил про Рому? Вкратце идеал, в котором никто не подозревает лжи. И я не подозреваю. Как Луна и Солнце. Все любят и боготворят второе, а на первое болт кладут… Оно и ясно – ничего не делает, видна лишь благодаря Солнцу, отражает и существует в наших глазах благодаря светилу… но Левин есть не благодаря Роме. Он ведь такой, какой есть. Беззлобный. Со своим характером. Реагирующий на провокации и слова. Ему уже не всё равно на то, что я говорю. Мои слова его задевают, делают неприятно… и мне самому становится плохо, будто провинился перед дорогим человеком. Я же, правда, провинился. Ненавижу эти чувства… И ненавижу себя за то, что позволил им глодать меня. С отвращением к себе, поднялся и вышел из палаты. Хочу курить. А лучше бухнуть и проблеваться. Но на первое время сойдёт и первое… Ха, тавтология. Идя по неприлично узким коридорам, то и дело уступал дорогу медсестре с тележкой, то старику, что еле тащил за собой металлическую арматуру с пакетиком, но выводило не это, а больничный запах лекарств, простыней, настолько застоявшихся, что горло спирало. Ещё поворот пропустил и не в то отделение зашёл… Красавчик какой. Внимательней, блять, быть надо! Да какой внимательно? Я-то себя контролировать не могу… не сейчас. Никогда прежде не чувствовал такой беспомощности. И страха. Страха больше. Но перед чем не понимаю. Перед тем, что Левин очнётся и увидит? Перед тем, что виноват только я? Перед тем… что я ничего не сделал. Трепло и трусло… язык вечно развязан, а руки из жопы, блять. Никудышней человека нет. Я бесспорно побеждаю в красноречивой номинации. Пока пенял на себя и смотрел под ноги, думая, чего бы ударить (а в ответ – почему бы не себя?), зашёл дальше, так и не развернувшись. Пустынно, но один человек на железной скамье сидел, склонив голову, закрыв руками лицо и упиваясь своим горем. Отвратно от того, что я выгляжу точно так же. Если не внешне, то внутренне. Мыслить перестал, когда понял, что это Якушев, но рот выдал: — Что ты здесь делаешь? Он услышал. Замер бездвижной фигурой. Не ответил. В ответ на его молчание, я сел рядом. — А сам-то? — голос глухой, спёртый и изжёванный. Будто из колодца доносится. Старый кусочек жизни, от которого я решил отказаться раз и навсегда, чтобы не ранить Левина, не спровоцировать его, не дать повода для лишних и безумных мыслей, снова показался на поверхности и подначивал сказать то, о чём я буду сожалеть, то, что подействует на Якушева (он всегда был восприимчивее Левина, всегда отвечал за него, вставая горой и ограждая от меня, мудака, не позволял творить беспредел, затыкал рот, был тем, на кого Левин мог положиться, не боясь и прося прощения за то, что привлекает столько неприятностей, а я смеялся, когда видел эту картину… дебил, что сказать). «Скажи, скажи, – твердил он, скребя по полым стенкам внутренностей, – там, совсем недалеко, Левин лежит без сознания, под горячкой, видит дерьмовые сны, в которых ты, Якушев, можешь фигурировать, и не подозревает, что сталось с его конечностью…». — Мать здесь лежит, — ответ Якушева раскрошил кусочки на мелкие составляющие, а лицо, красное, размокшее, почти таившее, погрузило их на дно. Якушев откинулся на спинку, не взглянув и раза на меня. Шмыгнул носом, закрыл глаза, проглотил ком и снова открыл. — Разве ты не пропавший без вести? — Без понятия, — для себя я всегда на месте, а для остальных? Да хуй с ними. Нет мне до них никакого дела! С чего злюсь-то? От недосыпа? От Левина, ответ очевиден, как и я. Потёр переносицу и обратил внимание, что Якушев жуёт губы, а они, в свою очередь, в ссадинах и начинают кровоточить; переминает пальцы на руках, загибает, а они не хрустят, не щёлкают, цепляются друг за друга, будто давно потеряли твёрдость и стали эластичными, желатиновыми. Каждая косточка на внешней стороне кисти выступает и напрягается, прижимая вздутые вены к коже. — Зачем?.. — выронил, делая немой вздох. — Что? — Зачем ты лез к нему!? — глухой крик пронёсся по безлюдному коридору. Не успел отойти от фразы, как его лицо оказалось перед моим, а руки над плечами. Правый глаз воспалился настолько, что белое пространство окрасилось красным. Кровь растеклась от одного края до другого и, казалось, сейчас выльется. Но страшило больше то выражение, которое закрепили его глаза. Дикая и обезумевшая ярость к себе. Ни ко мне, а именно к себе… Я уже видел эти эмоции. Ещё одна ослепляющая вспышка того дня, после побега Левина. Якушев с цепи сорвался, без матов, налетел на Макара и начал избивать. Как животное. Но его остановили после первого крепкого удара, который сопровождался небывалым остервенением и гневом, несвойственным звериным оскалом без торжества, победы, ухмылки. Точнее, его остановила… душка-староста. Она сама от него чуть не получила, но не побоялась остановить, готовая к тяжёлому удару за самоотверженность, который она, к своему счастью, не получила. Но обескуражил не её храбрый поступок, а Якушев… его нечеловеческие действия. Я тоже с ним дрался, но то были детские потасовки; если бы он всегда был таким, то от моего лица ничего не осталось. Черепушка с фаршем. Необдуманный, бешеный, ярый и жуткий. — Почему не оставил его в покое!? Он ведь страдал!.. Всё это время… — я не сразу заметил появившиеся слёзы, что стекали и с подбородка капали на футболку. — А ты… а я… — его лёгкие пальцы хотели зацепиться за ткань, но лишь скользнули, а голова опустилась, прижимаясь к груди. Голос исчез. «…трахнул его» – остатки всплыли. Я знал, я видел их обоих, что страдали из-за этого. Чувствовал гнетение, но всё равно не представлял себя на их местах. — Уверен, что должен мне эти чувства показывать? — но готов их понять, понять ошибки, зависимость друг от друга, слепую детскую дружбу, которая не требует обязательств и доказательств, и завидовать. Ответом стал лихорадочный вздох и ненависть к себе. — Не думаю, что ему стало легче, если бы он увидел тебя таким, — я поддался вперёд, а Якушев слез с меня, растирая очередные слёзы по лицу. Трудно представить, сколько он прорыдал, сколько мучил себя… с того дня, скорее всего. Им обоим не безразлично… Левин, меня зависть гложет. Как и сраное чувство вины, долга и ответственности за тебя. — Подотри сопли, — но если я пробуду с этим типом ещё немного, захочу и ему помочь. А оно мне надо? — И соберись с силами. — Ты болен?.. — слезливо усмехнулся. — Да. Очень острое заболевание, — БОС, — поэтому решил советы за бесплатно раздавать. — Якушев поджал губы, напрягая желваки. — Если будешь себя так вести, то только в могилу забредёшь. Разве тебе это нужно? — Нет… но он не простит… никогда. — Думаю, уже простил, — но ему больно за выбранное решение. — Но если ты попросишь прощения правильно, то... то сделаешь то, что должен. Не находишь? — Ты ведь ничего не знаешь… — Не знаю. И неудачника я не знаю, — Якушев схватился за грудь ближе к середине. — Встав с колен, ты обрадуешь его. Желание курить пропало, как и дышать. Слов не осталось, да и я никогда подбадривать не умел… Всякую хуйню нёс. — Смеёшься, да? — с Якушевым шутки шутить не стоит… особенно зная, на что он способен. — Нет. И… не забудь сначала себе помочь прежде, чем на глаза ему попадаться, а то от твоего вида тошно становится. Теперь всё. Убедившись, что он ничего не скажет в протест, я ушёл наконец туда, откуда пришёл. И вернулся в палату. Конечно, Левин спал, и, когда проснётся, я не расскажу об этой встрече. Пусть он и говорит, что не винит его, пусть говорит, что простил и готов променять всё, чтобы снова встретиться, я понимаю… понимаю, насколько ему трудно не винить Якушева в ответ. Он раздирается между выбором, который ещё не готов сделать… но лучше бы он винил его, а не себя. Тогда бы и мне легче было. Гудела музыка, а я не понимал где, потом дошло, что из плеера. Он же был выключен. Неужто глюкнутый?.. Блять, ну и хер. Засунул наушники в уши, повысил громкость до максимальной и привычно улёгся на кусочек кровати, находясь ближе к Левину. Сон – это лекарство, но не от смерти. Я проснулся от крика и сразу же спохватился, падая и упираясь на руки. Левин спал, музыка орала в ушах… Да ладно? Весь вспотел. В туалете ополоснулся, не понимая прихода своей горячки. Я будто к Солнцу приблизился… Невозможно… пойду покурю. Выбравшись на свет, не нашёл в карманах зажигалки, зато отмычки Кумы были при мне… Сука и дрянь. Сбегал в ближайший супермаркет и застрял между полками алкогольного, цена которого превышала несколько тысяч. Подоспела жажда. Как же я хочу выпить этой дряни… чтобы забыться на мгновение, а затем мучиться с новыми болями и извержением содержания желудка, который почти пуст. Но время ли этим заниматься? Вот именно, нихуя не время. Купив пару булочек, минералку, на кассе почти забыл о зажигалке. На улице перекусил, запил и закурил. Первая пошла без особого эффекта, и потребовалась помощь второй. Немного лучше, но слабо. Едва чувствую… Третья. Четвёртая. Не помогают… будто воздух вдыхаю – никакого воздействия и лёгкости, только тяжелее становится. Блять, что это? Почему так? Обычно неплохо стресс снимало. Может, сиги выдохлись? Конечно, блять, у них тем более ограниченный срок годности. Начинаю задыхаться… а организм просит того, на что так долго залипал и сопротивлялся. Не сегодня, блядь. И не завтра. И никогда больше ты не получишь этого. Вернулся в больницу и сообразил, что Тоха не знает, где мы. Ушли и не вернулись. Выстояв очередь у стационарного телефона, по памяти набрал номер. Три гудка и трубку сняли. — Кто там? — Тох… — Тимур! — завопила она. — Боже, где вы!? Чего ночью не вернулись? Уже сама думала в полицию идти и заявление писать. — Успокойся сначала. — Это нереально! Где вы сейчас? — А… — бля, и что сказать? Ничего правдивого. — Застряли кое-где. — Не в сугробе? — Нет. — В подвале? — Откуда такие варианты? — Ты образно говоришь, приходится самой додумывать. Но… вы в порядке хоть? — Да… почти, думаю, нас несколько дней не будет… — нет, я не могу. — И где остановитесь? — Это… — за спиной учтиво кашлянули. Блять, засунь свою болезнь подальше в жопу. Бесят. — Вполне нормальное место, на пару дней самое то. Это как студия Давида… или ближе к тому. — Вот как… — она не верит. — Что ж, нужна будет помощь, звони в любое время. — Да, конечно. Спасибо. — Не благодари. — Это как посмотреть, — повесил трубку, разворачиваясь и видя перед собой тучную старушенцию. — Обговорись хоть. Перед тем, как дойти до палаты, встретил ту самую медсестру, которую просил об услуге. Она навязала разговор. Я скоро сорвусь. Чую настолько хорошо, словно лес горит… — А кем он тебе приходится? — эти вопросы, интонация и заинтересованность – хочет произвести впечатление. — Трудно сказать, — выдавать подноготную про себя не буду. — Кто-то из родных? — Неважно. — Но ты так переживаешь за него… смотреть на тебя больно. — Слушай, разве в рабочее время полагается флиртовать с посетителями? — она испуганно хлопала глазами. — Тем более… ему больнее, а я в норме. Но ни хера не в норме. Сам знаю, сам слышу… Чувствую, как каждая мелочь вызывает агрессию и слепит. Я взвинчен по максимуму. — Значит, он очень важен для тебя, — не умолкала она. — И я не флиртую. Его состояние, действительно, ужасно, поэтому неудивительно, что ты себя так ведёшь. — Как веду? — не успела она закончить, как закончил я. — Раздражённо. Тебя все не устраивают и действуют на нервы. Это нормальное состояние при… стрессе. Конечно, это не нормально в целом, но если оно протекает подобным образом – это естественно. — И что может помочь? — она встрепенулась. — Ты плохо спишь? — кивнул. — Нужно урегулировать. Я могу принести снотворное, если нужно. Совсем слабое, но помогает. А потом… нужно идти по стадиям. — Я в этом так нуждаюсь? — Не будет смысла в лечении, пока ты не поймёшь его сам. — ...сможешь принести снотворного? — высплюсь, потом разберусь. — Ага. Ты будешь в его палате? — Да. — Тогда через минут пять. Или немного больше. Смотря к чему припахают. — Она улыбнулась и ушла. А лучше сначала разобраться с Левиным… тогда, глядишь, и мне помощь не потребуется. Открыв дверь, я остановился на пороге. Левин сидел на кровати, с отрешённым и пустыми взглядом смотря на руку. Точнее приковывая глаза к тому месту, которого сейчас нет, а выглядело так, будто смотрит в пустоту. А другого выхода не было, только ампутация, потому что ей больше не за что было держаться. Кисть висела на ниточках – все остальные связи были разорваны: костные, мышечные, суставные… какие-нибудь там ещё. Я не шарю, но одного вида хватило, чтобы понять, что ничего не изменить. Слишком поздно, всё слишком плохо, Кума слишком постарался, не только выгнув и сломав кости на стыке, но и попытавшись собственным руками оторвать её… Словно за провинность хотелось опустить голову, пялиться в пол, но я держал шею прямо, что та затекла неестественно напрягшись. Что ему сказать? Что спросить? «Как ты?», «Как самочувствие?», блять, да ничего не подходит! Я ничего не могу сказать сейчас, это никак не исправит положения, ничего не искупит. Всё только усложнится… как говорят, усугубится? Так и будет. И шагу не сделать. На что я рассчитываю, на что надеюсь? Что сделать, чтобы это было правильным решением? — Сколько?.. — как пустышка. Левин не повернулся, всё так же смотрел на руку. — Ч-чего? — Сколько ты заплатил? — не дрогнул. — Нисколько… — По-твоему, я не знаю, что за такие операции нужно платить!? — тот же голос оставался лёгким прикосновением. Левин подтянул колени к себе, сильнее сгибая спину и притягивая правую руку, что хотел ухватить за кисть, которой не было, поэтому держался воздуха. — Это не имеет значения, — прямо сказал я и, делая шаг, вновь одумался. Может, он не хочет моего общества? Пошлёт куда подальше, оставшись при своём… что ж, я это заслужил. Честно и открыто. Но я не хочу терять то, что приобрёл. Дойдя до кровати, сел напротив, пытаясь смягчить собственный взгляд, не представляя, как это делается. Левин не показывал глаза, опустив голову. Как мне его успокоить? Никакое «всё будет хорошо» ничего не исправит, а врать ему я не стану. Не сейчас. И не потом. — Левин. — Представь себе, это снова случилось, — он уткнулся лбом в колени, держа неполноценную руку так, чтобы не касаться её. — Снова? — Снова всё из-за меня… — одумайся же, придурок! — Ты что несёшь? Это ведь из-за меня… из-за того, что я задолжал Куме. Ты просто попался ему под руку и… — Ты не понимаешь! — тихий голос сломился. — Это моя вина! Моя и ничья больше! Снова… снова и снова я позволяю этому происходить со мной, не могу защитить себя, дать отпор, я ничего не могу и плачу за это. Снова и снова, но каждый раз… цена разная и болезненная… — Не говори так, — иметь дело с Кумой никто не может, победить его нереально. — А как тогда!? Ты не представляешь себе, настолько трудно всё время чувствовать свою беспомощность и бездействие. Понимать, что ты можешь что-то сделать, но не делаешь… по каким-то тупым соображениям, которые никак не окупятся и сделают больнее. Я ненавижу себя за это… за эту слабость перед ним, за податливость, за страх, что сжирает каждодневно, не оставляя места другим мыслям. Ненавижу… Он считает себя слабым и ни на что не способным. Тогда кем мне считать себя? Я хуже – я беспомощнее, я податливее, я напуганней. Как пугало... — Я тоже ненавижу себя, — знаю, от этих слов легче ему не станет. Прикоснулся к коленке сквозь больничное одеяло. Его не трясёт, дыхания не слышно. Даже признаки истерики у них одни и те же. — Я… — Левин проглотил слово. — Я никогда не думал играть серьёзно, заниматься скрипкой, становиться настоящим музыкантом, — он поднял голову, в глазах ни слезинки. Только сухой лёд, что не тает. — Я просто хотел иметь возможность играть тогда, когда приспичит… А после того, что случилось, я всерьёз задумался. «А может, и хотел?». Но теперь я даже не узнаю. Я больше никогда не смогу сыграть. У меня больше не будет шанса… ни на что. Только посмотри на меня: и о каком будущем может идти речь? — его слова хуже заточки, что вонзается в грудь. Та не настолько тупа и не столько боли приносит. — Я даже не левша, а с моими навыками, я никогда не смогу повторно научиться писать… — Прекрати, — я не выдержал. Не от того, что бесило, а от того, что это было слишком правдиво. Я тоже не могу представить будущее. — Хватит, что-нибудь… что-нибудь точно придумаем, — какой же я лжец. — Что-нибудь? Ты же не знаешь, о чём говоришь… — Не знаю, — здесь никакие снотворные не помогут. — Конечно же, не знаю, но почему нельзя позволить себе надежду? — Потому что нельзя. Ты что, хочешь быть таким, как я? — Левин немного раскрылся указывая на себя оставшейся рукой, но вторая совершала то же самое, без необходимых частей. — Я и без тебя полон грёз и надежд, — смеяться хотелось от собственной фразы, но так оно и было. Я нисколько не изменился. Верю в какую-то хуйню, на неё полагаюсь, остаюсь чистым и светлым помыслами, совершенно забывая о том дерьме, что позади меня; ещё хуже, когда делаю вид, что его не существует. — Ужасно, — он опять склонил голову. — Я-то думал, что из нас двоих, ты будешь умнее. — Это как? — А хер ли тогда всё время задирал? — ужасная улыбка с ужасными словами и ужасным лицом. Шумно вздохнув, Левин положил голову на моё плечо, касаясь рукой только одного… — Я же говорил… — Это был риторический вопрос. — А что на счёт риторической жизни? — Даже в ней я останусь неудачником, — пальцы стиснули плечо. — Ты не неудачник, — проявляя излишнюю скупость, я еле позволил себе коснуться его спины, ища то отторжение, с которым Левин отбросит мою руку и назовёт поддонком, ублюдком, тварью, кем угодно. Не нашёл. Сомкнул руки за спиной, не надавливая на него. — Просто, — это моя и только моя вина, моей тупой личности, мозга, которые никак не могут успокоиться, повзрослеть и найти себя. — Так получилось… — Это самая дерьмовая отмазка. Левин забыл учесть, что ткань легко пропитывается жидкостью, и я могу почувствовать его страдания.